Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 171 из 188

Рабочий парень, выросший в Кройцберге, в третий год войны эвакуируется на Мазуры, бегство через замерзший залив, Берлин, голод, попытка заняться спекуляцией, но неудачная, ничего у него не выходит, при облаве вместе с двумя братьями арестован и сидит три дня и три ночи в подвале; встревоженный отец вспоминает о своем крестьянском происхождении и переселяется в Бранденбург, крестьянин-переселенец на двух моргенах песка, сыновья ходят за плугом, который тащит единственная корова Алина; они изучают Мичурина и Лысенко, экспериментируют, несмотря на это, им удается выращивать лишь картофель, мелкий, как горох, зато буйно родит, наводняя поля, земляная груша, топинамбур, неистребимая (Алина, топинамбур — завитушки, которые ты лишь позднее включишь в строгие рамки твоей истории); потерпев крах, семья возвращается обратно в Берлин, орава братьев разбегается на запад и на восток от еще незримой границы; Вольфганг Т., самый молодой активист Союза свободной немецкой молодежи, в составе районного руководства, потом земельного расклеивает плакаты, организует бурную предвыборную кампанию, в шестнадцать лет пишет речи для своего председателя; его направляют учиться на рабоче-крестьянский факультет, он пишет статьи в газеты, перевозит на вагонетке камни для Сталин-аллее, пишет о строителях, героях, неком Шафхойтлине («его почерк — это ряды новых домов»), ломающем старые нормы, возмутителе спокойствия; он изучает историю, которая наводит на него скуку, после третьего семестра вылезает из обиталища мумий, из императорских склепов и избирает журналистику, повседневную борьбу, газету, используемую как трибуну.

В высшей школе он обращает на себя внимание своим остроумием, ироническим, при этом менторским красноречием, мрачным рвением и анархистскими выходками. 17 июня его направляют на крупное предприятие в Лейпциге, он пробивается сквозь толпу, свой партийный значок не прячет под лацкан пиджака, кто-то швыряет гаечный ключ в агитатора, взобравшегося на верстак, он стоит, и в то время, как кровь из раны струится по его лицу, рабочий паренек обращается с речью к рабочим. Слушателей озадачивают его аргументы, а еще больше остроумие, с каким он парирует реплики, они смеются, он убеждает, он выиграл: однако убедил ли он самого себя, не использовал ли свое красноречие как искусство, словно артист, стремящийся завоевать публику?

Он становится ассистентом, уже читает лекции, продолжая работать над дипломом, захватывает аудиторию, им восхищаются, хотя его не любят. Карьерист? Он слишком самоуверен, чтобы быть честолюбцем. У него есть противники: одни упрекают его в скептицизме, другие — в ортодоксальности.

На четвертом курсе у него роман с женщиной старше его на восемь лет. Доцент Аннемари Лингнер замужем. Любит ли он ее? Он ведет себя довольно беспечно, в течение ряда месяцев об их отношениях никому не известно, так как они развиваются у всех на глазах. Когда же муж Лингнер обращается за помощью в партийную группу, их критикуют за аморальное поведение, требуют исправиться и вести себя честно. Не долго думая, они оформляют свой брак, можно сказать между двумя лекциями. (Свидетелей бракосочетания ты в протоколе не упоминаешь: твоя сокурсница и приятельница Аннемари Зигрид, комкающая свой носовой платок, — грубовато-веселая Зигрид, растроганная этой совсем неторжественной церемонией, пятиминутной речью к новобрачным в будничных костюмах?)

Год 1956. (Мы, мои сверстники, держали экзамен на аттестат зрелости, танцевали на выпускном вечере, в своем первом вечернем платье. «Белая бузина» — самая модная песенка года, школьный оркестр рискует играть ее в джазовом ритме; на каникулах мы бездельничаем; сына пастора, в будущем врача, в высшее учебное заведение не принимают, и он едет в Гёттинген, поездка без обратного билета; первый семестр, в тетради для записи лекций я вношу манифесты, декларируемые неким титаном Регером. Вольфганг Экс сколачивает мебель из ящиков. В коридорах университета студенты обсуждают XX съезд…) Т. в это время работает над диссертацией (вечерами, в маленьком кафе в Лейпциге, в старой части города: воспоминания Зигрид, интимная деталь, которую я могу здесь вставить). Он досаждает вопросами своим товарищам, навязывает им высказывания, несмотря на повторные предостережения: никаких вредных дискуссий! Он забрасывает работу над диссертацией, мраморный столик в кафе пустует; Аннемари встревожена тишиной в его комнате и застает его стоящим у окна, руки в карманах, плечи высоко подняты, словно он зябнет, — поза для него необычная, и необычно его нетерпимое отношение к Аннемари (ее взгляды на мир остались прежними, ее доверие не поколеблено); тщетны ее предостережения, и она беспомощна, чувствуя, как он отходит от нее, от себя самого, от любимой, им самим избранной профессии.

Он спорит с теми, кто остался непоколебим в своих убеждениях, кто не сомневается: у них в мозгу, говорит он, функционирует автоматическое устройство, легко переключаемое на любую установку, они проклинают сегодня то, чему поклонялись вчера… Критические высказывания он позволяет себе только на партийной группе, тем не менее рекомендуется бдительность: на лекциях этого слишком молодого, слишком острого на язык докторанта не бывает ни одного свободного места, сидят даже на подоконниках. Чего ждут от него студенты? В зале шум и крики, кричат сторонники одних взглядов, кричат противники, предатели, провокаторы, а он смотрит с кафедры на бушующий зал, глаза скрыты за зеленоватыми стеклами, и ждет, не удивляясь и не возмущаясь.

Но они вновь приходят на его лекции, лекции о публицистике. Сомнительные? Человек, который свои сомнения обращает против самого себя.

Доцент, скорее знакомый, нежели друг Т., ночью покидает город: с Т. он простился, как обычно: через два дня он публикует в прессе Западного Берлина свое прощальное письмо к друзьям и соратникам, которые некогда разделяли его надежды на социалистическое будущее, его давно подозревают в организации подрывной группы, и он вынужден был бежать из невыносимого настоящего в необеспеченное будущее. Обвинения против «режима» разбавлены жалобами на потерю положения, дома, библиотеки из пяти тысяч томов. (Непонятно, почему в списке потерь отсутствует его беременная жена.) На требования отмежеваться и занять определенную позицию по отношению к публичному выступлению ренегата Т. только пожимает плечами: прискорбно, что человек опускается ниже своего уровня. И больше тебе нечего сказать? Больше, товарищи, нечего.