Страница 170 из 188
Нет, она не заметила ни его нетерпения, ни его страстного желания, отвела ему роль слушателя, статиста на заднем плане, мимика и жесты которого должны соответствовать монологу, произносимому у рампы, и он входил в эту безгласную роль, смотрел на ее руки, в которых она вертела яблоко, но не на лицо, близкое и недоступное за стеклами очков, неподвижными черными глазами насекомого, итак, слушал: Шафхойтлин, отказываться, не отказываться, город в трудном возрасте? — и играл роль сочувствующего. Играл? Он уже позволил взять себя в плен, подыскивал доводы (новый облик города, без традиций, с одинаковой социальной структурой) и готов был упрекнуть ее в том, что она принимает желаемое за действительное, в ее абсолютности: все или ничего, и вдруг, как ядро в треснувшей скорлупе, неожиданно открыл для себя суть своего упрека и понял, почему он любит ее, что привержен к ней именно из-за ее абсолютности, ее требовательности к себе и к миру и редкой способности страстно отдаваться любимому делу, увлекаться, мечтать или печалиться.
Она жаловалась на Шафхойтлина: не один уже раз он осмеливался говорить о «единичном случае», не думал, казалось, ни о каких изменениях, боялся риска, на первом плане у него были соображения экономического порядка, то, что он считал необходимым, он был глух к планам, которые называл утопическими, а своего адъютанта превратил в мальчика на побегушках, предоставив ему заниматься садиками, гаражами, надоедливыми посетителями: не потому ли, что не хотел отказывать людям сам?
— Эти люди, уже успевшие кое-что поднакопить, владельцы мелких предприятий, только и думают, как «дать тебе на лапу». Сделайте для нас исключение, фрейлейн, и вот вам пятьсот марок чистоганом, посулил мне один тип, выдававший себя за торговца галантерейными товарами, при этом он на «татре» рыщет по стране, скупая всякое старье… Я и не знала, что могу быть такой грубой. — Она рассмеялась, вспомнив свой разговор с хитроглазым торговцем в потертой куртке.
— Сними наконец эти противные очки, я хочу видеть твои глаза, — сказал Троянович, она повиновалась, но рассеянно, и он подумал, что теперь ее глаза того цвета, какой он хранил в своих воспоминаниях, желтые, как янтарь, без этого холодного блеска, и он мог бы прикоснуться к ним как к необычному камню.
— Но когда я отказалась подчиниться распоряжению секретаря районного комитета… Шафхойтлин вмешался. Последний из праведников — червяк. Пересмотреть, исключение для Первого… Ты смелый человек?
Он увидел, как вдруг оживились ее глаза, она захватила его врасплох, стоит ли отвечать, она рассчитывала на него, уже отвела ему определенную роль в осуществлении задуманного ею дерзкого мероприятия: положить конец дикому строительству, вместо пустых угроз снести несколько гаражей, ты мне нужен, поведешь бульдозер, мы должны только дождаться, когда шеф уйдет в отпуск.
Она насторожилась. Замкнутое выражение лица, красные пятна на скулах. Засомневались? — спросила она насмешливо, и он поклонился, всегда к вашим услугам, торжественно заверил он ее, положив руку на сердце, он кривлялся смущенно и неловко, надеялся, что она не заметила его испуга при слове «отпуск», надеялся на отсрочку, на все еще возможный компромисс.
Она обняла его. Она сияла. Спасибо, Бен. Ты великолепен.
— Не забывай это, — сказал он, спрятав свое лицо, покрывшееся предательскими красными пятнами, у нее на шее, — и прости меня.
Простить — что? Он целовал ямочку на шее, дугообразную границу между темно- и светло-коричневым на ее груди. — Твои настроения, например… Целая неделя без тебя, я занимаюсь несвойственными мне делами, пью и слушаю сентиментальную музыку, ты, только ты… прогоняешь меня как собаку, за что?
— Я и сама уже не знаю, — сказала Франциска задыхаясь, она обвила руками его шею, россыпь белых шрамов: следы давней нерассказанной истории.
— Поедем домой?
Она была рада и в то же время подавлена: впервые он ее комнату назвал своим домом, как раз тогда, когда они его потеряли. Она пожала плечами. Парочка без крыши над головой, одна из тысячи других, — не придавай значения, еще долго простоит лето. Но она взвизгнула, услышав шуршание в сухом вереске на склоне холма, и клялась, что видела чешуйчатую кожу и плоскую змеиную головку, и побежала к обочине, Троянович немного погодя пошел за ней.
— Ты все еще думаешь об этой девушке? — спросил он.
И о Вольфганге Эксе, добавила она про себя, и о той секунде, когда он запер за собой дверь. Как мне объяснить тебе, что тогда произошло, в первую ночь мнимой свободы? Именно сегодня, сегодня, когда я сама себе вынесла приговор, мы оказались несостоятельными, когда я усомнилась в своей профессии? Притвориться, что испугалась змеи, чтобы отвлечь себя от большего страха: оказаться несостоятельной и в любви… Если бы я отважилась не только намекать на известный опыт, переживания, от которых нельзя избавиться, и называть тебя водителем самосвала тоном, по которому ты мог догадаться, что твоя игра разгадана и давно поставлено под сомнение твое тождество с маленьким человеком на стройке, за которого ты себя выдаешь, и наконец задать тебе рискованный вопрос. Я вынудила тебя к исповеди, так как сама всячески ее избегала, я страшилась смотреть в прошлое, увидеть события как в тусклом, потрескавшемся зеркале, у самой грани нереального… Но лагерь был реальностью, о которой можно было поведать: поведать мне.
Ждал ли ты этого вопроса? Небольшой район, где мы живем, «бывшие» в моем блоке, комендант, его память, эта хроника живых и мертвых…
Никакого ухода в молчание. Благоприятный момент: тебе тоже было что скрывать, возможно, ты хотел открыться мне в ответ на мое признание: три недели отпуска — это опасно близкое будущее, а четыре года заключения принадлежат прошлому, которое ты просто списал в архив, как в судебной палате Лейпцига списали в архив дело Т.
Списал в архив, во всяком случае ты так сказал, и сухим, как архивные документы, был твой рассказ, к которому я должна была бы подшить тот давний групповой снимок, чтобы вновь обрести того молодого человека, рядом с Мойзе, Марселем и испанским поэтом, Раскольникова с длинными, падающими на лоб волосами, впалыми щеками и широкими скулами (одержимый, сказала я, а ты, взглянув на себя как на случайного родственника, чья жизнь давно откололась от твоей: радикал, левый экстремист), чтобы иметь возможность представить мне студента Т., в то время как другой Троянович, старше того на десять лет, дал для включения в протокол следующие показания.