Страница 169 из 188
Ах, Бен, что с нами происходит? Во рту у меня вкус пыли. Вереск осыпался, и твой плащ больше не греет. Остались неизмененными твой голос, твое лицо, твои жесты, твоя улыбка, резко очерченные губы, твоя рука и то, как ты кладешь мне ее на шею… ты такой, каким ты был, я это вижу, в то же время ты неудержимо становишься иным. Что это, изменившийся угол зрения, возвращение в прошлое, перемена света, ставящие под сомнение казавшиеся ранее достоверными образы людей и арену их действий, искажающие контуры предметов, делающие более светлыми и насыщенными краски? Ночью на аспидной доске неба я немедленно пишу:
люблю тебя,
а утром над стертыми буквами читаю вопрос:
кого?
Прошла неделя, прежде чем он появился; впервые он ждал ее за городом у кладбищенской решетки, в кармане пиджака лежал его предлог для встречи — отпечатанный в типографии цветок, — подготовленные выражение лица и голос для шутки по поводу его визита к чертовой бабушке, и слишком поздно заметил, что Франциска не одна. То, что она покраснела, ее скованная речь вызвали в нем беспокойство; прошла неделя: потеря времени для него, выигрыш во времени для другого — может быть, он уже помеха? Он поздоровался с Шафхойтлином, тот в ответ кивнул, также молча, но не был озадачен, как Франциска, только на одно мгновение окинул его пристальным взглядом человека, пытающегося вызвать в памяти какую-то ускользающую, но важную деталь из того, что привиделось ему во сне. Водитель самосвала и мнимый школьный товарищ этой Линкерханд (но его возраст, седые волосы изобличают ее во лжи), вечер в баре, когда ему показалось, что он узнал этот лоб, эти калмыцкие глаза, как на разорванной фотографии.
— Вы знакомы? — пробормотала Франциска и назвала имя: Троянович. Шафхойтлин сказал «нет», без обязывающих пустых фраз, не задавая вопросов о возможных родственных отношениях с двумя известными братьями или об одном известном молодом человеке, члене Союза свободной немецкой молодежи, одном из дюжины журналистов, которые в свое время под крупными заголовками публиковали материалы, всячески расхваливающие новатора Шафхойтлина и разукрашенные серебряной канителью пышных фраз.
Мой автобус. До завтра, фрау Линкерханд. Она долго смотрела ему вслед, слишком долго, решил Троянович.
— Ты выглядишь больной, — сказал он.
— Странно, у него походка моряка, — сказала Франциска. Свои опухшие веки она спрятала под защитными очками. — Да, мне действительно чертовски плохо.
У него сжалось сердце. Она страдает, но она выстоит (Шафхойтлин?). Слишком поздно, подумал он, чтобы наверстать упущенное за месяцы и сказать наконец без всяких колебаний: я люблю тебя, — и тем не менее добавил про себя: насколько я в этом разбираюсь.
— Я чувствую себя больной, — сказала она. — Этот город… или люди в этом проклятом городе…
Он снова вздохнул, он снова засомневался. Упущено? Любовь — слово, которое, к счастью, не было произнесено: он себя не выдал. Значит, город… Ничего по поводу его отсутствия, ничего о себе самой, ее чувствах (ждала она его, беспокоилась о нем, хотя бы в один из семи вечеров?), излишни его опасения потерять ее. Но вместо облегчения им овладело чувство обиды: я не могу потерять то, сказал он себе, чем никогда не владел.
— Этой ночью изнасиловали девушку, — сказала Франциска.
— Я уже слышал, — отвечал он, пораженный ее бледностью и волнением, которые показались ему несоразмерными этому известию (незнакомая девушка; происшествие, сегодня всех взбудоражившее, а завтра уже позабытое).
— Но в городе, под окнами, на глазах этих… — Она заикалась, задыхаясь от гнева. — Ах, если бы я вдруг вообразила, что и ты у какого-то окна… Нет. — Она с силой оттолкнула его руку.
— Твой целостный мир, — сказал он, но без обычной иронии.
— Наша вина. Моя вина, — сказала Франциска. Она не противилась, когда он взял ее под руку, как бы для поддержки, они прошли кусок вниз по шоссе, на ветру, под дождем падающих с деревьев маленьких твердых яблок, Франциска толкала ногой перед собой зеленые шарики, Троянович дал ей время успокоиться, и немного погодя она могла, хотя и заикаясь, говорить об этом.
— Нет у тебя оснований чувствовать себя виноватой.
— Но я чувствую себя виноватой, — возразила она. — Мы заперли их в комфортабельных одиночных камерах, добрососедские отношения не поощряются… Спи спокойно, гражданин: то, что происходит на твоей улице — я сказала: улице? Трудно расставаться с милыми старыми словами. Ах, наши мечты о прекрасном обществе: студенческие мечтания, они разбиваются от соприкосновения с действительностью; наши проекты неоспоримы, конечно, — жилища, жилищные комплексы для тысячеголовой семьи… Музыка будущего, но мы уже слышали ее, мы слышали и понимали Регера, у которого учились, что архитектор проектирует не только дома, но и отношения, контакты их обитателей, общественный строй. И вот оказались несостоятельными…
— Переоценили себя, — поправил ее Троянович, — безмерно высоко оценили значение и влияние архитектуры. Отнесем это за счет вашей молодости, — сказал он, уже охваченный нетерпением и стремясь кончить этот разговор: семь дней, семь вечностей, его бессонные ночи, не считая изматывающих сцен с Зигрид; они поменялись ролями, теперь говорит она, но мысли ее далеки от него, она, видимо, не подозревает о его желании целовать миндалевидные веки, тени в уголках рта, чувствовать обнимающие его руки во время езды на мотоцикле. Добродушная улыбка, которая должна была показать, что она соглашается с его заключительной фразой, была явно запоздалой.
— Да, а теперь мы уже взрослые, — сказала она, — а взрослые научились подчиняться установленному порядку, отрекаться, быть благоразумными — ты бы так это назвал, правда? — отмахнувшись от идеалов как от иллюзий… А если вы правы, ты и Шафхойтлин? Порой я чувствую себя такой усталой… или назад, к Регеру, в экспериментальное бюро, строить бумажные города…