Страница 168 из 188
— В субботу у них был праздник, они развесили цветные фонарики, — сказала Гертруда изменившимся, тоскливым голосом. — Везде гирлянды красных и желтых фонариков, и музыка до глубокой ночи… Как день рождения в большой семье… но я только издалека, через забор, мы для них чужие…
— Ужасно трогательно, — сказала Франциска. — Большая семья… Тем не менее они стоят нам поперек дороги.
Праздник с фонариками. Добрососедские отношения через заборы, которые я отвергаю намеренно и пренебрежительно, по теоретическим соображениям, из-за коммуникаций, близости, общения: мещанские радости после работы… А что, если Гертруда права? Внезапно у нее переменилось настроение, она обвиняла себя в нетерпимости. Что я действительно знаю о людях? Их желаниях? Разреженный горный воздух идей урбанизма. Диктатура моих собственных желаний и представлений…
Как одна семья, это и Бенджамин говорил, когда разрешил себе бросить взгляд в прошлое, в детство, он рассказывал о зеленых колониях в Берлине, о маленьких домиках с садом вдоль линии городской железной дороги, о воскресных прогулках с отцом и братьями «на лоно природы», вино из крыжовника, полька, которую играл граммофон перед уютным домиком-беседкой, позднее он служил пристанищем беглецу, бывшему соседу по садовому участку, которому дядя Трояновича — галантерейщик, человек, далекий от политики, как он сам говорил о себе, — предоставил убежище на три или четыре дня; случай, как сотни других, такая хибарка, увитая виноградом, частенько бывала местом встречи для нелегальных, сказал Бен; достопримечательная, чисто берлинская глава истории рабочего движения.
— Ну пишите же, — сказала Франциска, — и оставьте вашу жалость.
Потом ее позвал Шафхойтлин, и они вместе направились в одну из городских организаций, где решался вопрос о месте для стоянки автомашин, это отвлекло ее от мыслей о Трояновиче; только вечером, оставшись одна в своей комнате, она еще раз мысленно повторила то, о чем ей рассказал комендант, и ждала, что это вызовет в ней те же чувства, что и днем, но тщетно, Франциска пожала плечами: бывший заключенный, ну и что, подумала она. Долгий светлый вечер, небо абрикосового цвета. Комендант лежал на земле, доска поперек груди, и один из тех, что тогда бросал ножи, наезжал на мотоцикле на доску, пружинившую на его ребрах, как на стальной подпорке. Комендант дышал ровно. Назад на мотоцикле, и еще раз на доску. Парень кусал губы от злости и ехал очень медленно, колеса неуверенно двигались по доске.
Трояновичу надоело смотреть на это испытание силы, он прошел мимо собравшихся, не поздоровавшись. Твоя походка, твои плавные движения… Горячая волна, хорошо знакомая и забытая боль, желание положить руки на твои бедра, губы на твою кожу, под мышки, ощутить вкус соли, пепельные завитки волос… Он сел возле нее на ступеньку лестницы. (Ступенька, на которой сидел Мальте.) Как всегда, опрятно одет. Серебристо-серый галстук. Плетеные сандалии, польские. Отутюженные брюки. Перед ее глазами промелькнул фотоснимок, кадры из фильма, в серой колонне шагающих людей она искала человека с его лицом. Троянович в этой ужасной одежде с желтой полосой. На лбу круглая шапочка? Наголо остриженная голова?
Он подал ей, как цветок на стебле, вырванные из журнала две странички. Нойтра, об окружающей среде, сказал он, к сожалению, это только фрагмент.
— Спасибо, — отвечала она рассеянно.
Аплодисменты коменданту и мотоциклисту, который вдруг повернулся спиной к публике, низко согнувшись, словно в изнеможении. Франциска складывала бумагу, вот парус, бумажные поручни корабля, а вот и кораблик. Два или три года его жизни растрачены впустую: скрыты, утаены, подумала она. (Безрассудное, страстное желание все знать о нем, которое он только разжигает своим молчанием.)
— Я полагал, Нойтра будет вам интересен, — сказал Троянович.
— Безусловно, — заметила она, сразу же обидевшись на него за то, что он не догадался, что ее волнует и о чем она хотела бы услышать. Она играла бумажным корабликом, лежавшим у нее на коленях. Нойтра вместо Бенджамина, эссе вместо истории о себе. Он встал.
— Мы в неважном настроении, — сказал он, — мне можно удалиться?
— Как вам угодно.
Он способен на это, он уходит — на сегодня, навсегда? — думала она, но не веря и не испытывая горечи: разлуку навсегда невозможно себе представить. Он поклонился. «Убирайся к чертовой бабушке, — процедила она сквозь зубы, когда он уже повернулся к ней спиной, — или к своей Зигрид». Ревность как желанный предлог для ярости, душившей меня, почему я не могла бы сказать это членораздельно, только смутно подозревала то, что сегодня вижу ясно, но с грустью и уже без ярости: твой интерес к моей работе ни к чему тебя не обязывает, как и все, что ты читаешь, слышишь, знаешь, о чем ты говоришь или споришь (спор как риторическое упражнение), о Нойтра и градостроительстве, генетике, теории поля, Сартре или Гароди, о святом семействе, орбитальных станциях, кибуцах, военном путче в Боливии, гипнопедии и социологических исследованиях… ты всегда информирован, всегда рассуждаешь со знанием дела, но ты не способен или просто не желаешь чем-либо себя связывать… Ты принимаешь в себя мир, но мир проходит через тебя, заслужив разве что острое словцо, и то, что постоянно происходит, кажется, происходит с единственной целью предоставить тебе возможность это прокомментировать, книги рассыпаются и превращаются в макулатуру, идеи — в глупость и пошлость, планы — в хлопья пепла на ветру, сожженные холодным пламенем скептицизма, который не принимает себя настолько всерьез, чтобы выдавать себя за подлинный скептицизм… и мне грустно смотреть, как ты взираешь на других, подвергая все анализу, я пугаюсь, одновременно восхищаясь изяществом, с каким ты вскрываешь суть характера, порой я даже вынуждена смеяться, когда ты кромсаешь своего кролика на части, остроумно, причем с большой проницательностью: остроумие и острый взгляд человека равнодушного и безучастного…
Ожидаю ли я еще выхода твоей книги, в надежде на тебя, или я уже не боюсь, читая, заблудиться в этой местности, обдающей ледяным холодом, среди калек и дураков, неполноценных созданий, которые лишь благодаря своим заблуждениям сроднились с людьми, некогда вставшими на твоем пути, — пути нашего человека, к которому ты примеряешь имя Джон?