Франциска Линкерханд

Хотя он знает, что его считают другом доцента и подозревают в том, что он был посвящен в его планы, если не являлся соучастником, он посещает его жену, общения с которой теперь все избегают. Ее допрашивали, в ответ она плакала навзрыд и повторяла одну и ту же фразу, которую множество раз говорила Т., и единственную, которую в состоянии была произнести: я искала его целыми днями. Т. дает ей деньги, не обращая внимания на возражения и протесты Аннемари; он заходит настолько далеко, что ходатайствует перед деканатом об оказании ей помощи, по чьему поручению? Один из сотни вопросов, заданных ему, когда его арестовали и допрашивали.

Т. нечего оспаривать и не в чем признаваться; обвинение в том, что он был членом, если не главарем той группы, он отвергает, но без клятвенных заверений, почти безучастно, словно ему безразлично, верят ему или нет. (Интересует ли еще тебя молодой докторант Т.? В протоколе об этом ничего не сказано. Нет поддающейся проверке даты, позволяющей установить, когда ты с ним расстался и стал рядом с подследственным Трояновичем и смотришь на него как на черно-белое изображение в детективном фильме, удивленный тем, что он клише воспринимает как часть реальной действительности.)

Слушание его дела продолжалось три с половиной часа.

Приговор: четыре года тюрьмы. Т. отказывается от заключительного слова, уверений в невиновности или раскаяния. Плачет ли Аннемари? Он смотрит на высокие окна, поверх скамей и лиц присутствующих в зале.

Через три недели его отправляют в длительное путешествие: города, церкви, улицы, видные через решетку.

Т. работает в столярной мастерской вместе с ворами, убийцами, гомосексуалистами, учится игре в шахматы у одного профессора физики, который, знакомясь, вместо своего имени и звания представляется: шпионаж, пятнадцать лет; он сидит в одной камере со свидетелем Иеговы.

Письма Аннемари — ничего не значащие строки. Потом прекратились и они; последнее, служебное письмо, копия документа, отпечатанная светло-голубым шрифтом: заявление о разводе. Профессор-физик передвигает пешку, освобождает путь коню и в три хода объявляет Т. мат. Плохо, мой дорогой, вы сегодня рассеяны. Т. переворачивает доску. Следующая партия сыграна вничью. Т. ухмыляется. Преходящая слабость, профессор.

Через три года Т. переводят в исправительный лагерь недалеко от Н. Он валит деревья, перевозит на тачке щебень для фундамента будущего комбината, перетаскивает рельсы и строит железнодорожное полотно рудничного откаточного пути. Зигрид шлет ему письма из Лейпцига. Когда Т. освобождают, он едет к ней. Встреча с городом, как с первой возлюбленной, которая — вопреки всем литературным источникам — помолодела, вместо того, чтобы состариться. Он блуждает по улицам и переулкам, ищет свое маленькое уютное кафе и находит ресторан-автомат, сверкание никеля, всеобщую спешку, салаты за стеклом; хотя с давних пор его привлекал к себе Мефистофель. Т. не спускается в погребок

[51]

[Известный в Лейпциге погребок, у входа — фигурка Мефистофеля.]

, ему вдруг становится тоскливо от происшедших перемен или реставрированного прошлого, но перемены бросаются в глаза, от них нельзя уйти, прошлое его преследует, не Аннемари ли это, иной раз дама с каштановыми, иной раз со светлыми волосами, которую он заметил в проезжающем трамвае, увидел через витрину магазина или сидящую за рулем «вартбурга»? Он здоровается с доцентом, который вежливо отвечает на поклон, но не узнает его — или не хочет узнавать? — спрашивает Т. зеркало, висящее над раковиной в крохотной кухоньке Зигрид. Он не пытается отыскать друзей, их он хочет избавить от затруднительного положения, неприятных вопросов, себя — от страхов Рипа Ван Винкля

[52]

[Герой одноименного рассказа Ирвинга.]

; четыре года вычеркнуты из его жизни, но не из жизни других (они успели получить степень доктора, новую квартиру, имеют детей, интересную исследовательскую работу), из жизни мира, страны, его города Лейпцига. Неизменной осталась, кажется ему, только Зигрид, словно ожидание также было своего рода заключением, временем, которое остановилось.

Институт? Там его забыли, он отвергает представляющиеся возможности, мысли о двери, которая, кто знает, может перед ним открыться, дверная щель, в которую он может поставить ногу, избирает забвение (из гордости, Бен, или из слабости?) и возвращается в Нейштадт. Штаб стройки находится в той же убогой гостинице на шоссе, начальник отдела кадров рад каждому человеку, знакомится с документами, давно уже ничему не удивляется, ни бывшим товарищам, ни бывшим заключенным, хорошо, итак, принят. Т. работает на строительстве подземных сооружений, готовит участок для первой коксовальной установки, водит самосвал, получает свою зарплату, живет в бараке, в одной комнате с тремя строительными рабочими, которые сперва насмешливо, затем уже просто по привычке зовут его интеллигентом (очки, книги, газеты, журналы!), впрочем не надоедают вопросами, принимают его таким, каков он есть, подходящий парень, хотя и чудаковатый, не играет в скат, пьет вместо пива коньяк, на работу ходит в белой сорочке да еще с галстуком.

Зигрид выдержала экзамены, выхлопотала себе работу в Нейштадте, поехала вслед за Т., занимается спортом, преподает историю в школе на территории первого жилого комплекса будущего города, в классных комнатах, еще пахнущих бетоном и латексом.

Таков в общих чертах протокол. Между строк достаточно места для предположений, догадок, оговорок, для всяких «если» и «но», для сослагательного наклонения, ты имел бы, ты мог бы, если бы ты… однако, насколько я припоминаю, там не оказалось места для сострадания (или я впоследствии внесла коррективы в свои чувства, начала разбирать здание по камушкам, которые крошились у меня под руками?). Замешательство? Не так, как тогда на кладбище, когда комендант… скорее протест: против тебя, ибо ты примирился со своим положением, и одновременно сомнение: а как все происходило в действительности?