Франциска Линкерханд

— Ненавижу кладбища. Возьмите с собой вашего господина Ивановича, он часами дежурит у двери, дожидаясь вас понапрасну, а для этого у вас нашлось время.

— Мальте был нашим соседом, — сказала Франциска.

— Моим не был. Ни соседом, ни другом. Никем. — Она отвела глаза. — Вы проявляете заботу о человеке, только когда он мертв.

Ее хриплый голос опровергал то, что произносил торжественный баритон приглашенного комбинатом оратора: вы, вы, ты, Франциска. Цветущая молодая жизнь, провозглашал оратор. Плотники потели в своих бархатных жилетах. Небольшое кладбище, несколько десятков могил. (Статистические данные свидетельствуют, что средний возраст жителей города Н. — двадцать семь лет; по тем же данным, в Н. самый высокий процент детского населения.)

В раскрытую могилу Франциска бросила букет алых роз.

Его звали Мальте, и вечерами, когда комендант показывал свои фокусы, я сидела рядом с ним, мне было приятно смотреть на его профиль, если он не поворачивался ко мне своим беловато-мутным глазом, а уходя, он говорил «привет» своим певучим голосом жителя побережья, раньше он был моряком, но об этом он не рассказывал, он вообще был скуп на слова, была ли у него девушка? где он вырос — в рыбацкой деревушке, между хижинами с камышовыми крышами и роскошными санаториями на «Променаде», дюнами, поросшими жесткой травой, и музыкальным павильоном в форме раковины? искал ли он в детстве янтарь, окаменелых морских коньков, мечтал ли найти прибитые к берегу обломки судна, чинил сети, смолил лодки? Кто пожалеет о его отсутствии?

Незабвенный

— лента венка блекнет на солнце, в один прекрасный день он уехал бы, как сотни других до него, и был бы забыт так же, как они: какое-то место в людской памяти ему обеспечивают обстоятельства его исчезновения, убийство в драке, история, которую будут рассказывать, приукрашивать, подвергать сомнению, дополнять разными деталями, когда мертвый давно уже потеряет свое имя и будет просто случаем из тех первых лет, строкой в ненаписанной истории города.

Учитель добросовестно бросил на гроб три лопаты земли. Оратор поспешил незаметно удалиться, предварительно пожав Франциске руку, возможно введенный в заблуждение алыми розами, а затем ушли и плотники, Франциска и комендант еще помедлили у могилы, и комендант сказал:

— Да, так оно и бывает… Один раньше, другой позже… Да, так вот. — И когда никого уже не было видно вокруг, нагнулся и медленно бросил три гости земли на розы и деревянный гроб.

Они шли между рядами могил, и комендант вполголоса читал на плитах — визитных карточках из песчаника, мрамора, дерева — имена своих бывших постояльцев. Никого старше тридцати. Антон, этот тоже жил у меня, котельщик, двоих в последнюю минуту удалось спасти, да, несчастный случай на производстве… Фридрих Карл, этого вы должны были знать. Отравился газом… причины точно не известны — любовная тоска? Наверно, но он не оставил ни записки, ни единой строчки, большинство пишет перед этим письма, некоторые даже несколько… Рёдер… погодите минутку… Рёдер, да, один из первых, немного чудаковатый, пожалуй, со своим мотоциклом налетел на шлагбаум. Остались жена и двое детей, только-только получили ордер на квартиру. Жена все-таки переехала сюда, хотя бы из-за квартиры и пенсии — вдова шахтера, ну она, конечно, утешилась, теперь у нее четверо малышей, один от грузчика с мебельного фургона. Она контролирует укладку рельсов, тоже нелегкая работа для женщины, все время на улице, в ветер и непогоду с рупором в руках…

Довольно. Хочу домой. Перед одним холмиком, еще покрытым венками, она вздрогнула. Коричневатые гвоздики, увядшие гладиолусы, скомканные, как папиросная бумага, и табличка, надпись золотыми буквами

Гертруда.

Никакой реплики коменданта. В городе слишком много новых людей, разве можно знать каждого.

Мы сидели в той же комнате, думала Франциска, словно все, что существует сегодня и случится завтра, уже стало прошлым: раскрытые двери, разговор или стычка с Шафхойтлином через голову Гертруды, неусыпного стража, она стучит на своей пишущей машинке, ненадолго останавливается и снова продолжает стучать, мокрые следы ее подошв, когда она шлепает по полу, из упрямства, так как Шафхойтлин не выносит, когда в бюро появляются тазы с водой, сотрудницы дефилируют с полуобнаженной грудью, а мужчины с распахнутыми до пупа сорочками, когда он видит вялость и сонливость днем, слышит стенания по поводу жары, этих отвратительных бараков и невыносимых условий труда. Между прочим, прокатные станы летом не прекращают работу; доменщики, сталевары работают при семидесяти градусах жары. Невыносимые условия? То же самое он слышит зимой, отвратительные бараки, холодные как лед ноги, закоченевшие пальцы не могут удержать рейсфедер и чертежный карандаш; при этом жарко пылают чугунные печки, во всех комнатах включены рефлекторные лампы, расточительно расходуется электроэнергия, грубо нарушается режим экономии.

Чувство собственной вины заставило ее на какое-то мгновение со страхом отождествить неизвестного ей ребенка пяти лет (она определила это, увидев на табличке даты рождения и смерти) с живой Гертрудой. Живой, но как? Это легко себе представить: у себя в комнате она лежит, уставившись в стену. В пивной в старом городе над ней смеются, она ругается последними словами, от страха становясь злобной, как загнанный зверь. Иногда, довольно редко, ее можно встретить у фрау Хельвиг, где она пьет кофе маленькими глотками, оттопырив мизинец, одетая, как дама с запада, в нейлон или джерси, — брат еще шлет посылки, этот босс одного землячества изгнанников, лишенных своей профессии, глашатай, бросающий клич: «Домой в Гумбиннен!», шлет рождественские посылки сестре, живущей на Востоке: на рождество, говорит Гертруда, они чувствуют угрызения совести и вспоминают обо мне, как о бездомной кошке… Наш сочельник в «Голубе», холостяки, бумажная елочка на стойке, Гертруда предложила мне сигарету «Пэлл-Мэлл», повторила древний ритуал, предложила раскурить трубку мира, предложила дружбу… свою ревнивую, смиренную, строптивую дружбу, которая гнала меня в пивные, впутывала в неподобающие истории; отвечала ли я на нее? Возможно, во всяком случае пыталась, одинокая сама, чужая в этом городе, искавшая опеки, но нашедшая подопечную…