Страница 166 из 188
Ее заговорщически-доверительный шепот, когда она увидела на моем запястье шрам: вы тоже? Нет, никогда, мы не сестры. Причудливое сочетание сочувствия и гнева: гнев не на Гертруду (хотя она сама отказалась от моей помощи), а на обстоятельства, на людей, на войны, на беженцев, на сплетение событий, сумму их мы называем судьбой, слово, которое Бен не хочет слышать, судьба, предпринятые ею негодные попытки спасения, охота за потерянными душами, ах, он высмеивал меня, как будто я лейтенант Армии спасения в форменной фуражке и с сборником псалмов в руке… но иногда я впивалась ногтями ей в тело, она не защищалась, она отказывается, не желает, чтобы ее спасали… он не прав, она нуждается в ком-то или во мне: вы проявляете заботу о человеке, только когда он мертв, сказала она сегодня днем; угроза или просто констатация? — без горечи, подумала Франциска, без возмущения, и это самое страшное.
Комендант сказал, словно угадав ее мысли:
— Те, которые больше всего об этом говорят, ничего над собой не сделают. Но другие, те как бы оставляют после себя должников, вы понимаете… вы, мол, что-то упустили, опоздали.
И пусть всего на один только час, думала она. Мы видимся каждый день, но я потеряла ее из виду. Защищаясь, она говорила себе: моя работа, сверхурочные, специальная литература, я не успеваю. И Бенджамин — господин Иванович, сообщает Гертруда, когда он звонит, — Бен, которого я жду каждый вечер, как Суламифь на своем ложе… он всегда приходит словно в последний раз и уходит, даже не кивнув на прощанье, лишь однажды ночью он вернулся, я видела у него на глазах слезы, я хотел бы, чтобы я был вам нужен, сказал он… наши поездки по шоссе, между полями ячменя и пастбищами и непорочными Мариями в голубых одеждах… Бен, возможно, сказал бы холодно им, иронически: отведите ежедневно один час для проработки темы: «Будьте-добры-друг-к-другу». Пометка в календаре, беседа с кадрами касательно заботы о душе в двадцать часов в «Голубой мыши».
Они перелезли через окаймлявшую кладбище живую изгородь.
— Когда мне пришлось покинуть цирк, — сказал комендант, — я тоже думал: теперь всему конец. Плечи. Растяжение сухожилий, надеялся обойтись без врача. Но эти боли… Для публики надо быть в форме, не дать что-либо заметить, улыбаться, улыбаться, поклон, туш, сильный человек, а потом в фургоне можешь выть от боли. Накинь халат и пропусти пару рюмочек… Приходилось вам бывать в цирковых фургонах? Неплохая штука. И уютная. Только во время каждой поездки вся посуда вдребезги. Ну и зарабатывали за сезон большие деньги, восемь месяцев до зимнего перерыва, ежедневно два представления, а потом плечи, и как унтерман… труппе больше не нужен. Прощай, цирк. Что теперь, на конюшню? Нет. Подсобным рабочим? Уже не как артист, но с этими типами, которые здесь бездельничают, грубый, неотесанный народ или совсем еще желторотые мальчишки, желающие что-то испытать в жизни. Тогда уж лучше быть комендантом, к примеру… Да, и следить за внутренним распорядком, — внезапно добавил он вполголоса. — Конечно, если бы все мои жильцы были такие, как вы… но и вы должны держаться этих правил, хотя бы из-за других.
Она попыталась засмеяться.
— Кажется, я не дебоширка.
Беспомощный великан. (Знаешь, это был действительно человек большого сердца.)
— Я очень сожалею, из-за вас, честно говоря… но мужчины приходят, иногда до полуночи…
— Все очень невинно, — сказала Франциска краснея. — Мы разговариваем, порой он даже не садится, надо ведь иметь возможность где-то поговорить, и если вы что-то подозреваете, то ничего такого нет…
— Будет, будет, — сказал комендант, — я хорошо в этом разбираюсь, такие вещи я вижу с закрытыми глазами.
— Но ведь господин Шафхойтлин тоже бывает у меня.
— Ах, Шафхойтлин — это совсем другое дело, — заметил комендант, словно речь зашла о бесполом существе, но не пренебрежительно, а скорее с уважением. — Достойный человек, — добавил он, — в своем роде.
— А господин Троянович тоже, конечно, совсем другое дело и человек недостойный.
— Теперь вы становитесь язвительной, — сказал он печально, — поверьте, я последний, кто упрекнул бы человека в том, что он сидел, подумайте сами, куда бы это завело меня с моими парнями, я вовсе не собираюсь уточнять, кто в чем провинился и сколько их, отбывавших срок в исправительных лагерях, но работавших на комбинате, на сооружении рельсового пути, на отвалах горной породы, — в общем, майских жуков, которые потом здесь осели.
— Майских жуков? — беззвучно переспросила она.
— Из-за желтых полос — Он вздохнул. — Так, наверно, было нужно, эта окантовка одежды и вшитый желтый кусок материи, хождение всегда только строем, конвой с карабинами и одна или две овчарки… но этого некоторым образом стыдятся и стараются скорее пройти мимо — можете ли вы себе представить? — воры, убийцы, совершившие преступление против нравственности, все это прекрасно сознаешь, и, несмотря на это, видеть заключенных, когда сам находишься на свободе…
Молчание, запоздалый испуг упали как решетка между ней и словесным потоком, усердием коменданта, который слишком поздно увидел, что она ни о чем не подозревала и только сейчас все поняла: он смотрел на нее сверху вниз, бедная малютка, она прибыла сюда совсем из другого мира, из мира затишья (война? — в худшем случае детские воспоминания как о грозе), родители, придающие большое значение хорошим манерам и соблюдению приличий — не играй с уличными детьми, средняя школа, экзамен на аттестат зрелости, высшее учебное заведение, диплом, подобающая и хорошо оплачиваемая работа: ровный путь, никаких срывов; анкета, безупречная, как напечатанный в газете портрет, признанная, желательная и отмеченная как типичная, если после двоеточия, за которым следуют данные о социальном происхождении, будет указано, что отец — рабочий; биография, краткая, в полстранички, которую она, не задумываясь, не покраснев и не используя завуалированных оборотов речи, сразу же может написать, а что касается майских жуков, заключенных, для нее это иностранные слова; он сказал:
— Неужели вы не знали?
— Почему же, — сказала Франциска, — конечно, знала.
Она думала: вот отчего он ненавидит дрессированных собак. Его отвращение, когда я рассказывала ему о доге Регера; его строгое осуждение людей, имеющих дрессированных собак: слабые характеры или фельдфебели по натуре, они наслаждаются, когда могут отдавать приказы, вкушать власть, видеть перед собой хотя бы животное, которое перед ними пресмыкается. Она вежливо сказала: