Франциска Линкерханд

Живая жестикуляция, безвозрастное лицо оливкового цвета, слишком пухлые губы.

— Ему по меньшей мере сорок пять; он сражался в рядах маки. — (К этому я чуть было не добавила: когда вы вместе с другими еще маршировали в рядах гитлерюгенда.) — Очаровательнейший из деятелей в области коммунальной политики, каких я когда-либо… впрочем, мы действительно беседовали об этих красных предместьях. Кроме того, он похож на Бельмондо.

— Кто такой Бельмондо? — спросил Шафхойтлин.

Профсоюзных деятелей мы возили по городу в микроавтобусе, гостей более высокого ранга — на взятой взаймы «волге», показали им фасады, конвейер, подъемные краны, бригадиров в белых шлемах, снабженных радиотелефонами, квартиру — отнюдь не первую попавшуюся: книжный шкаф и новая мебель являлись обязательным условием, и, кроме того, в квартире, на которую пал выбор, за свеженакрахмаленными занавесками хозяйка дома ждала условленного «случая», с передником в качестве необходимого атрибута, надетом на одно из нарядных, если не на самое нарядное платье, вода для кофе уже бурлила, тоже случайно, нет, вы не помешали, пожалуйста, если хотите посмотреть, как мы живем, мой муж, к сожалению, во второй смене, да, на комбинате, работает на прессе, для повышения квалификации, во всяком случае на горных разработках, да, мы довольны, да, мы уже чувствуем себя как дома (прежняя родина Эспенхайн, Бёлен, Цвенкау, темные облака дыма затянули воспоминания об обветшалом доме в поселке — мокрые стены, уборная на улице); правда, нам все же не хватает садика, зеленого горошка, розовых флоксов, вишневых деревьев, вообще-то мы очень довольны, не квартира, а мечта — две комнаты, ванная, кухня с встроенным оборудованием, квартплата пятьдесят семь марок, включая отопление, да, мы так благодарны, наше государство, говорит мой муж… Мы демонстрировали детское счастье и гигиену… То, чего наши гости не видели, — драки в дни выдачи зарплаты, пьяные, а в дни традиционных выпивок их было такое количество, что на них уже никто не обращал внимания, и дети не глазели разинув рты, испуганно или украдкой хихикая, если один из них стоял, прислонясь к фонарному столбу, и медленно сползал на мостовую; машины «скорой помощи» с включенными сиренами; детские банды, ворующие в магазинах конфеты, мятные лепешки, сигареты; детей приводили к родителям, гневным, сгорающим от стыда, не желающим верить в то, что произошло, и растерянно ждущим ответа на вопрос «зачем?», ибо их ребенок в этом не нуждался, он мог получить конфету, не прибегая к опасным авантюрам, стоянию на стреме, воровству.

До нас доходили слухи, редко перераставшие в точную информацию, слишком редко, по моему мнению, ибо то, что здесь происходило, касалось нас, планирующих и строящих город, и было нашим кровным делом: это наша вина, сказала я Шафхойтлину, а он пожал плечами и ответил: ваши суждения всегда так безапелляционны! Любовная тоска, плохая отметка, неудачи на работе — и уже короткое замыкание, самоубийство, бегство для слабохарактерных, позвольте, вы же не можете ответственность за это возлагать на архитекторов.

Могу, думала я, но не могла объяснить ему все, что было мной проверено, записано, подтверждено цифрами и статистическими данными. Ну а ночные нападения? Я вспомнила о моем смехотворном оружии, связке ключей в кармане брюк. Все равно крик о помощи не долетит до Уленхорста, сказала я, чтобы взволновать его. Позавчера, среди бела дня, у пивной в третьем жилом комплексе прикончили одного парня. Четверо против одного, а кругом стояли и смотрели человек двенадцать.

Он уперся ногами в землю. Слухи. Паникерство.

— Парень из нашего дома, — сказала я. — Я знаю его просто как Мальте. Такой спокойный тип, с побережья… Они пробили ему череп: навряд ли выживет.

— И при этом были люди? — спросил он через некоторое время.

Мужчины.

Он еще сомневался? Он, он бы, конечно, вмешался, думала я, независимо от того, кого избивали, его друга или неведомого ему Мальте; он бы рискнул, не считая это чем-то особенно смелым, тем более безрассудно отважным.

Бывают вечера, сказала я, когда воздух предельно насыщен… я вся напряжена, мне тоскливо и страшно, как перед грозой… Люди пожилые — у телевизоров. По пятницам кино закрыто. В пивной, что в старом городе, танцевальные вечера не устраиваются. На углах маячат подростки со скучающими лицами, хотя в руках у них воют транзисторы, а рядом длинноволосые девицы. Они скучают? Я не знаю о них ничего, не знаю, о чем они думают и говорят — если они вообще когда-нибудь говорят, — чувствую только, что-то готовится.

Люди стояли и смотрели, проговорил Шафхойтлин глухим голосом с одышкой, как во время приступа, сомнительно, чтобы это несчастье, возможная смерть некоего Мальте, трогала его больше, чем тебя или меня газетное объявление в траурной рамке; от чего он и вправду страдал (и почему он ввязался бы в драку), так это от нарушения его собственных законов, более строгих, нежели законы государства. Нет, сказал он с таким выражением на лице, как будто у него на глазах прочные стены превратились в кулисы, в парус, раскачивающийся на сквозняке, рисунок, сделанный грубыми мазками, дающий вблизи искаженное изображение того, что на расстоянии предстает как организованное пространство, пейзаж, город, комната, но вовремя отступил, спасся от карикатурного беспорядка, восстановив нужную дистанцию, — нет, сказал он еще раз: это единичный случай.

Мальте умер на следующей неделе. Виновные были впоследствии осуждены; один уже раньше имел судимость за нанесение телесных повреждений, об остальных коллеги ничего не знали, ничего особенно хорошего и ничего особенно дурного. На работе они смутьяны, сказал бригадир, а чем они занимаются после работы, в общежитии, не мое дело, что, я должен их привязывать? У нас неплохо зарабатывают, молодым парням не о ком заботиться, вечерами они в пивной — драки, конечно, это бывает, но такое непостижимо, несчастный случай. Кто именно ударил Мальте головой о мостовую, установить не удалось: обвиняемые ссылались на то, что были пьяны, свидетели (соучастники, сказала Франциска) давали неясные показания, противоречили друг другу или притворялись, что ничего не видели.

На похороны Франциска пошла с комендантом, застенчивым учителем и несколькими плотниками. У Мальте не было родственников, кроме единственного брата, который ограничился тем, что прислал венок (далекое путешествие с острова Рюген, это понятно, тем более летом, в разгар сезона) и в надписи на черной ленте заверял, что память о нем сохранит навеки.

Гертруда идти на похороны отказалась.