Страница 163 из 188
Когда я сделала витрину на магистрали, каким неповоротливым оказался наш аппарат, какие надо было прилагать усилия, изобретать пути, организовывать телефонные звонки, сочинять разного рода докладные записки — и все для этого милого пустячка, маленькой светлой бусинки в серо-каменном ожерелье… а в одно прекрасное утро я нашла витрину разбитой, и осколки целый день валялись на мостовой, когда я проходила мимо, у меня на душе было так, словно в меня попал крохотный кусочек волшебного зеркала, как в той сказке о кривом зеркале, разлетевшемся на тысячи осколков: кому в глаз попадет хоть крохотный осколочек, размером не более песчинки, тот увидит все в искаженном свете… Некоторым людям осколок такого зеркала попадает в сердце, и тогда происходит ужасное: их сердце уподобляется куску льда… История Снежной королевы, ты помнишь, и маленького Кая, растоптавшего розы: они безобразны, сказал он, и полны червоточин. Таким вот, безобразным и источенным червями, казался мне порой весь город, я ненавидела его, как в тот воскресный вечер, когда я встретила вас, и ты поспешно отдернул руку, лежавшую в руке другой женщины.
Я ненавидела однообразие его жилых массивов и улиц, названия которых были приведены на табличках на двух языках (несмотря на это, люди, разыскивавшие нужный им дом по определенному адресу, путались, как в лабиринте), площади, остававшиеся не замощенными на протяжении ряда лет, осенью утопали в вязкой грязи, а весной сильные порывы ветра вздымали тучи песка, и массы потных людей, наполнявших магазины по окончании рабочего дня, толпящихся у касс, где ты обязан предъявить для осмотра свою сумку — «не дожидаясь напоминания», как гласят объявления, — вой гудков днем и ночью, машины с громкоговорителями, извергающими музыку, главным образом марши, кричащие плакаты на стенах, а не на афишных тумбах, гремящая реклама футбольных матчей, районных спортивных соревнований, лучших исполнителей модных песенок и призывы «Национальной стройки» экономить воду.
Но какова была неожиданность, как была я горда в тот вечер, когда мы сидели у ног ангела Аристида и я впервые увидела в небе отблески огней!.. Настроение? Пожалуй, да. И оно. Но никаких дьявольских осколков в глазу. Я могла смеяться над заборами, пережитками ревности, свойственной собственникам, которые я нахожу странными и ненужными, как мини-драконы Галапагосов; поборники оград, возможно, кто знает, приехали из деревень или маленьких городков, они привыкли огораживать свой сад, свой клочок земли. Я была растрогана, увидев на газоне елочку, мирно соседствующую с автомобильной шиной, покрытой ярким лаком и окружавшей клумбочку львиного зева; беременных женщин, чьи дети будут жить в чужих городах; мужчин, прибывающих на очередную смену в переполненных автобусах и разрабатывающих уже истощенные угольные пласты глубокого залегания: они знают, наступит день, когда компьютеры определят дальнейшую судьбу города, а следовательно, судьбу его обитателей, место их будущего жилья, их новые профессии — шахтер, к примеру, станет работником химической промышленности, — несмотря на это, они устраиваются прочно, словно навсегда, родят детей и сажают деревья, пустынные, поросшие травой участки превращают в сады: они создают для себя родину.
Несколько раз мне довелось сопровождать делегации из Финляндии, Польши, Франции, профсоюзных деятелей, которые в книге отзывов оставляли хвалебные записи: комфорт для рабочих. Низкая квартирная плата. Здоровый город. Мы пожимали друг другу руки, они благодарили, я благодарила. В убогом кабинете Шафхойтлина мы пили кофе, который нам пожертвовал Язваук из своих личных запасов; чашки Гертруда одалживала в другом учреждении, фарфор, фаянс, пластмассовые бокалы. Ломкие стулья, железная печурка, мне было стыдно из-за тусклой окраски стен. Так мы принимаем гостей, сказала я Шафхойтлину, однако времена первых поселенцев давно прошли, Зоза — романтическое воспоминание людей вашего поколения, а Брухштедт в лучшем случае подстрочное примечание в учебнике истории.
— Но наши средства нам не позволяют, — сказал Шафхойтлин. Он прижал руку к животу, он уже давно не пытался скрывать от меня болезненные приступы гастрита, однако не допускал ни особого внимания к себе, ни жалости. — Вы ведь нас давно уже списали со счетов, — вдруг сказал он. — Герои позавчерашнего дня…
— Лучше, когда обходятся без героев, — сказала я. — А что же произошло с романтикой?
— Легенды сегодняшних кандидатов на инфаркт, — сказал он с усмешкой, которой я у него еще не знала; пожалуй, я предпочла бы каменное выражение лица. Гертруда шумно убирала со стола фаянсовую и пластмассовую посуду. Подождав, пока она выйдет из комнаты, Шафхойтлин сказал: — Те самые, которые вы будете рассказывать вашим детям… Тяжелый труд в тяжелых условиях…
Я думала о вашей редакционной мансарде, о тебе, об «опеле», обладающем классовым инстинктом, я была сыта этой темой и сказала: сегодня руководители наших торговых организаций выпьют бокал шампанского у ярмарочного стенда, принадлежащего Круппу. Вы же на вашей стройке на Сталин-аллее ставили своим гостям на стол бутылку водки, а человека от Круппа не пустили бы на порог, тем более в качестве гостя, но это было давно, в каменном веке.
Он переменился в лице, словно услышал что-то подозрительное: каменный век или Сталин-аллее — название, внушающее опасения и вызывающее беспокойство, почему — я не понимала: я еще не прочла тогда твою статью о прославленном новаторе Ш., напечатанную на желтой, как пергамент, газетной бумаге пятидесятых годов.
Чтобы отвлечь его, я перевела ему комплименты Пьера в книге отзывов, его благодарность, выраженную в стиле обращения к великой нации. Этот Пьер был человек маленького роста с нахальным и грустным лицом уличного мальчишки, он очень мне понравился, мы все время сидели рядом, в автобусе и позднее в бюро, и Шафхойтлин оборачивался к нам множество раз, слишком часто, и спрашивал: что он сказал? А я переводила первое, что мне приходило в голову: он говорит о городских предместьях, зодческих идеях Марло, о Шагале в парижской опере, и наш переводчик держал язык за зубами, только глаза его смеялись.
Он не назвал Нейштадт лучезарным городом; тем не менее в его галльском тексте говорилось о сверкающем солнце, достоинстве и здоровье города. И подпись — ваш товарищ Пьер Лафарг.
— Здоровый город, ну конечно. Французы вежливый народ, — сказала я.
— Вежливый? Этот навязчивый молодой человек? — сказал Шафхойтлин.