Страница 159 из 188
Мужчина в синих тренировочных штанах поливал из шланга мостовую, машину и детишек, маленьких акробатов на грохочущих роликовых коньках; перед соседним блоком какие-то люди мыли две машины, мыли их, вытирали, а на ступеньках и на скамье перед входной дверью сидели молодые женщины в передниках или коротких летних платьях, руками прижимая к животу розовое вязанье. Франциска стиснула зубы. Я убью его. Между кактусами сверкали глаза кошки, скучливо ловившей мух. В нижней части улицы запах жареного картофеля смешивался с сернистым запахом, доносившимся с завода. За окнами кухонь шипело сало. Вечер в деревне… Ей так захотелось растоптать эти заборчики, огораживающие газон и дорожку к дверям, эти низенькие решетки из березовых пеньков, проволоки и планок, выкрашенных в зеленый цвет, и впервые с холодным злорадством подумала она о недолговечности этого поселка, жизнь которого будет такой же короткой, как жизнь города золотоискателей: дети тех, кто бегает сейчас на роликовых коньках, будут работать в других городах, когда экскаваторы вонзят свои зубья в недра этой улицы, дома будут рушиться, превращаясь в пыль и дым, а на этом месте поднимутся и разольются воды, и над бывшими некогда площадями и кварталами города, над Винетой
[49]
[Винета — легендарный, поглощенный морем, населенный славянами город на острове Волин.]
, по которой не звонили колокола, и над утонувшими воспоминаниями о детских волчках, автолаке и асфальте, угольных пластах, цветах айвы и стуке тарелок в преддверии ужина будут скользить легкие яхты под белыми и оранжевыми парусами.
На перекрестке движение регулировала девушка в белых нарукавниках, ее пальцы работали ловко и быстро, как у музыканта, бьющего в бубен. Ее шапочка, лихо сдвинутая набок, казалась парусом на лакированных волнах. Она впервые стояла на перекрестке, волнуясь и улыбаясь, как ученица в школе танцев, я представляла себе, как она перед зеркалом укладывала волосы, примеряла шапочку, готовясь к выступлению перед стоящей на тротуаре публикой, я остановилась у края тротуара и наблюдала за девушкой, которая с горделивой и взволнованной улыбкой управляла этой массой велосипедистов и послушных ее знаку автомобилей, и на какое-то мгновение ваш образ потускнел, вытесненный цветным фильмом этого уикенда. Короткий фильм: шуршание шин и людской говор замерли на соседних улицах, небо стало пепельного цвета, вспыхнули похожие на головы ящериц дуговые фонари, казалось, они склонились ниже над притихшей бетонной плотиной, рекой, теперь уже несудоходной, где вскоре воцарится мертвая тишина.
Мушкетер тронул Франциску за локоть. Какое-то время он нерешительно стоял в ожидании на углу, перепробовал мысленно несколько обращений и фраз, с которых следовало начать разговор, теперь ему пришло на ум просто: пришли на свидание? Сквозь открытый ворот нейлоновой сорочки, узлом связанной на груди, как свежая рана, пылал гранатовый крестик. Франциска покачала головой, у нее перехватило горло, и она не могла произнести ни слова, она вновь ощутила, еще острее, чем в тот день, когда он бродил босиком по влажному песку, соблазн, исходивший от его гладкой кожи, вьющихся на затылке волос, отливавших серебристым цветом чертополоха, от запаха пота и деревянного, нагретого жарким солнцем жилого вагона.
Ее замешательство ободрило его.
— Чем занимаются вечером в этой деревне?
— Можно смотреть телевизор. Можно спать.
Он бросил на нее недоверчивый взгляд.
— Где ваш муж? Тоже потеряли? Как и кольцо — вы сказали, вы его потеряли.
Она одна, она лгала ему. Рабочий на строительстве дорог: бродяга. Для такой девушки, как она, он не представляет интереса. Несмотря на это, он следовал за ней, потом рядом с ней — упрямо, но не дерзко — по пустынным улицам: как вы можете тут жить, сказал он.
— Перестаньте меня выспрашивать, — сказала Франциска.
На узкой тропинке среди кустов он коснулся ее руки, ее обнаженной руки, которую она не отняла. Он учтиво говорил о книгах.
На террасе «Голубя» он остановился за стулом Франциски, ожидая, пока она сядет. Какой-то пьяный крикнул ему через раскрытую дверь: Пауль. Он принес со стойки коньяк и сигареты. Стемнело, пушистые ночные бабочки бились о круглые фонари. Пауль поставил бутылку на стол, о книгах он больше не говорил.
— У вас золотистые глаза, — сказал он.
— Глаза жерлянки, — сказала Франциска; она уже начала шепелявить, спотыкаясь о согласные. — Бедняжки, их заколдовали… Кто ютился на Мазурах в сельском погребе? — Она оперлась локтями о столик. — Вы славный парень, Пауль. Знаете, я была чертовски подавлена. Слишком много заборов, и все такое, вы понимаете?
— Нет, — сказал он, — и дело не в заборах. Хотите мороженого?
На шарике мороженого красовался трубочист в цилиндре, с лестницей из фольги, обвитой ленточкой с надписью.
— «Много счастья в жизни!» — прочла она вслух и засмеялась. — Послушайте, Пауль, вы имеете представление о том, что такое счастье?
— Не знаю, — отвечал он, — Мне нравится смотреть, как вы едите мороженое.
— Ты ужасно мил, — сказала Франциска.
Он наклонился над столом, и она поддалась искушению запустить пальцы в его жесткую светлую гриву.
— Не давай стричь себе волосы, Самсон. Почему ты не хочешь говорить со мной о счастье? У тебя ведь обычно целая куча вопросов.
— Ешь свое мороженое, — сказал Пауль. — Ешь мороженое, а я буду на тебя смотреть.