Страница 158 из 188
— Наш, — сказал Троянович. Он закрыл поцелуями ее глаза, не должны они были видеть его смущение. Признание, но полуправда: он дарил ей загородные прогулки, голубое озеро и маленькие березки, себе — бегство, гарантию от неприятной встречи, обнимающие его загорелые руки, когда они мчатся, разрезая воздух, невидимые Зигрид, которую он называет своей подругой, напрасно, дружбы она не приемлет, для нее, кажется, ничего не изменилось, неизменны ее терпение, сердечность, вкусный ужин (новыми являются только маленькие канапки на острых палочках, неумело наложенные голубые тени на веках, над которыми она сама вынуждена смеяться, да еще вспышки чувств, бурные сцены их близости, когда в любовном экстазе она кусает его и царапает ногтями), она его знает, говорит она, он и эта пылкая маленькая особа, нет, этого она просто себе не представляет, это не может быть серьезно, это ненадолго, и она ждет, уповая на прожитые вместе годы, тяжелые годы (она владеет собой и не напоминает ему о том вечере, когда он пришел к ней одинокий, злой и растерянный, освобожденный из заключения, разведенный, человек без профессии, и она приняла его, ни о чем не расспрашивая, и накрыла стол, и постелила постель на кушетке, и взяла его к себе, крепко держала и удержала), она знает, почему он вечерами смотрит на часы, и не заставляет его лгать, не устраивает ему сцен, она действительно великолепна, и, когда однажды она наконец расплакалась, Троянович этому почти обрадовался, потому что он должен был говорить, оправдываться, преуменьшать значение случившегося, хоть это и бессовестно по отношению к маленькой Линкерханд (но у него нет выбора, Зигрид плачет), а когда она впервые упрекает его в неблагодарности, он может искать ссоры, но, увы, ничего не получается, ибо Зигрид не желает участвовать в игре: я отравлюсь газом, говорит она, а он говорит, что не выносит мелодрам; и все-таки он, бесспорно, напуган и сконфужен ее слезами, неожиданной слабостью и роковой фразой, произнесенной ею совсем не драматически, теперь он действительно виноват, теперь ее вымогательство мучает его, как собственное преступление; он ни в коем случае не может оставить ее одну в этот вечер — после стольких лет, говорит он, прошу тебя, поговорим серьезно, но она слышит только то, что хочет слышать, «мы, эти годы», и воспринимает это как обещание, ужасное недоразумение, которое он не осмеливается разъяснить, дабы ее не унизить, и если он ее целует, то делает это из жалости, а если спит с ней — из вежливости, и, пока веселая подруга Зигрид неудержимо уходит в прошлое, теплая светловолосая плоть празднует примирение.
Он забыл о ней на потрясающе долгом пути, который проделали его губы, целуя овальное углубление ее век.
— Сегодня вы надели свои самые красивые глаза, — сказал он. Франциска неуверенно улыбнулась. Нежные прикосновения, мягкий голос ее испугали: он пытался быть нежным и был скован, как в присутствии третьего лица, другого Трояновича, который наблюдал за ним на расстоянии и был в меру удивлен. Он прижал ее лицо к своей груди, он весь дрожал от напряжения, стараясь молчать и не повторять: мне кажется, я в вас влюбился.
В тот июньский вечер, когда они стояли перед входной дверью, внезапно смущенные светом, что зажгли на лестничной клетке, внезапно охваченные нетерпением, как у поезда, который никак не может отойти, Троянович спросил: завтра?
Франциска намотала его галстук себе на руку. Нет. Теперь идите. Нет, еще минуту. Но ваша жена, сказала она.
— Мы не женаты, — сказал Троянович.
Сердце ее сжалось, она подумала, он должен был сказать: она не моя жена. Дождь перестал, под уличным фонарем блестели лужи, зеленые, будто лакированные кусты и ручейки, с чавканьем уходившие в песок.
— Предстоит разлука, — сказал Троянович.
Возможно, он употребил безличную форму для того, чтобы ее пощадить; Франциска слышала: он лишил ее права голоса.
Удивительные любовники. Они не были на «ты», и Франциска избегала называть его по имени: Вольфганг.
Он приходил каждый вечер, всегда под каким-нибудь предлогом, с новой книгой, журналами и новостями, касающимися города и городского строительства, упорно не хотел чувствовать себя по-домашнему в ее комнате, не садился, говорил о делах, о строительстве и строителях, непрерывно курил и выдыхал дым, издавая при этом резкий звук, выражающий пренебрежение; в течение двух недель не упоминалось имя другой женщины, которая, кто знает, репетировала свою второстепенную роль, или надеялась на чудо, или затрудняла расставание своим великодушием, отчаянием.
На лестнице он обнял ее за шею. Какая вы крошечная! Он все еще поражался этому. Стоя одной ступенькой ниже, он медленно целовал ее глаза и виски, прикасался губами к ее руке у сгиба локтя, и Франциска смотрела на его склоненную голову и волосы с уже заметной сединой, и ее сердце сжималось. А что будет завтра? Но она не спрашивала, и он ничего не обещал, он быстро шел по улице, высоко подняв плечи, не оглядываясь.
Она страдала от его замкнутости, но и начинала ее любить как некое преимущество, возвышающее его над другими. Однажды он вернулся, стремительно пересек освещенную лужу перед входной дверью, не глядя на Франциску, обнял ее, судорожно обхватил; на какое-то мгновение ей удалось поймать его взгляд, и она увидела глаза, блестевшие, будто от слез.
— Я вдруг испугался, что вижу вас в последний раз… Нет. Когда я видел вас там, у двери, вы выглядели такой маленькой, такой беззащитной… Я хотел бы… думаю, я был бы счастлив, если бы вы нуждались во мне. Помните об этом, — добавил он изменившимся голосом. — Я сказал это один раз и никогда больше не повторю.
Два дня спустя, в воскресенье вечером, она встретила их, Зигрид и Трояновича, вышедших на воскресную прогулку, они с ней поздоровались, она с ними тоже, как со случайными знакомыми, очень мило, с улыбкой, лишь за углом ее охватил страх, как резкий удар, нанесенный сзади под колени; в ее памяти, как фотоснимок, возник образ двух людей, сплетенные руки, пятна на выдающихся скулах, и смазанно, тускло другое лицо, и очень четко рука, которая украдкой отдернулась и затем опять вернулась на место.