Франциска Линкерханд

Они пересекли в темноте площадь, вдыхая аромат лугов, слушали стрекотание сверчков, направились к давно умолкнувшему фонтану, и Франциска бросила трубочиста в солоноватую воду, тони скорее, благовеститель, сказала она и вскочила на парапет из некогда светло-зеленого, теперь же покрытого мхом, скользкого кафеля, широко распростерла руки, готовая к так и не произнесенной прочувствованной речи, обращенной к сонному фонтану, заспанным домам, глухому бетону, покачнулась, но удержалась, ее крепко держали руки Пауля, славный парень, его лицо, которое я забуду, незаметное лицо в толпе, и все же милое, немного вульгарное, так, мимолетность, и, в то время как ее пальцы узнавали жесткие, вьющиеся на затылке волосы, она, точно дымный воздух, вдыхала начало забвения, которое сделает его образ тусклым, нереальным, превратит не более чем в стилизованное воспоминание, но она еще оборонялась, она должна была вырвать у будущего несколько дней или часов, вырвать время для них обоих назло Трояновичу, и она вздохнула от нетерпения, нет, теперь, теперь, на потрескавшихся губах, в жаре и влажности, в пресноватой сладости облепихи придет наконец то конечное мгновение, в котором воедино сольются надежда, вожделение и недоверие: он все еще держал ее, но вежливо поддерживая, нет, сказал он, так нет, ты ведешь нечестную игру, не согласен, в качестве компенсации и суррогата — не согласен. Такой нужды в этом у меня нет.

Она дала ему пощечину, они озадаченно смотрели друг на друга, смущенно улыбаясь. Пауль взял ее руку и сказал:

— Я не отпущу тебя одну домой.

В ее блоке жалобно ныла гармошка; рядом грубо ссорились, от пронзительного женского визга у нее зазвенело в ушах. На лестнице он поцеловал ее.

— Ты плачешь. Не надо. Пожалуйста. Не думай больше об этом.

— Не потому. Не только… — La Paloma и ссорящиеся голоса заглушили ее шепот. День отъезда. Снег. Безголовая Ника. Старый рынок. Окаменелые фламинго. Гармошка внезапно смолкла с криком ошалелой от любви кошки.

— …вдруг посреди Старого рынка мне почудилось, что я могу летать и… вообще все, и я подумала, я буду строить красивые и благородные дома, для людей с красивыми и благородными мыслями… — сказала она. — Знаешь, мне чертовски хочется переспать с тобой.

— Да, — сказал Пауль. — Не думай больше об этом.

— Знаешь, многие наделены удивительным талантом привязываться к совсем неподходящим людям.

— Да, такое бывает.

Они виделись еще несколько раз на восточно-западной магистрали. Поздним летом дорожно-строительный отряд двинулся дальше, и там, где стоял жилой вагончик, теперь ржавели консервные банки, а песок некоторое время сохранял более светлую окраску, как незагоревшая кожа. Пауль написал ей письмо, отправленное, судя по почтовому штемпелю, из района Потсдама. Дороги. Дюма. Твои глаза. Вечера. Где-то надо быть дома. Иметь девушку, которая тебя ждет. Франциска ему не ответила и больше писем не получала.

Вечером Троянович стоял под кленом, не смотрел вверх на ее окно, только стоял здесь, держа руки в карманах, рыцарь Тогенбург

[50]

[Имеется в виду герой баллады Шиллера «Рыцарь Тогенбург».]

, сколько времени он это выдержит? — думала Франциска, стоя за гардиной, она смеялась над ним, ах, только в первый, второй, третий вечер; ее мстительная насмешливость, гнев, который она пыталась оживить в себе воспоминанием о сплетенных руках, гасли от его молчаливого терпения, на которое она сама обрекала его. Она пожаловалась Язвауку: он меня доконает.

Когда на автобусной остановке они неожиданно оказались друг против друга в бледно-зеленом предвечернем свете, у нее перехватило дыхание. Автобус ушел, и они сидели на скамейке у окошка в будке для ожидающих пассажиров. Под их ногами хрустели осколки стекла. Троянович сунул ей в рот сигарету… я видела твою руку, она словно держала весь мир передо мной, как в одном из тех причудливо отшлифованных хрустальных шаров, в которых отражается лишь то, что ты любишь и чего себе желаешь, и я открыла в ней никогда не виданные города, названия которых звучат как заклинание, и синегрудых голубей на фронтоне зданий, и купола на Биби-Ханум, и поле трепещущих на ветру анемонов, и совершенные пропорции построенного Шинкелем замка в О., и каштаны в заросшем саду типографии, и синий, как бы подернутый инеем виноград, и пламенеющие золотом при свете утренней зари купола-луковицы храма Василия Блаженного… незабываемое мгновение, когда я почувствовала, что ни я, ни ты не сможем отвратить того, что должно произойти, и все совершится, неудержимо, словно здесь вмешалась какая-то чуждая энергия.

Он умолчал об ожиданиях под кленом, о своей Тогенбурговой вахте. В его волосах прибавилось седины. Впервые он позволил себе нескромность заговорить о Зигрид в раздраженном тоне: она требует, чтобы мы показывались вдвоем, демонстрировали безупречные отношения — кому, людям, фрау Линкерханд?

— Ах нет, — тихо сказала Франциска, — она вас любит.

Он пожал плечами, как бы в ответ на замечание, лишенное логики. Дальше он не продолжал, и она ужаснулась холодному вниманию к женщине, которую больше не любят и которую все же щадят, не предают, к женщине с ее навязчивыми чувствами, навязчивой надеждой, помогающей ей терпеливо выжидать, упорно отстаивая свое место.

— Вы жестоко последовательный человек, — сказала Франциска, не подозревавшая о столкновениях и компромиссах в его прошлом. Она не хотела в нем сомневаться, она пропустила мимо ушей его предостережение: никто не может жить без компромиссов.

Ее вера в его стойкость мучила Трояновича.

— Не могу добиться, чтобы вы меня поняли, — сказал он, — так как я не в состоянии… так как мужчина должен быть не в состоянии говорить о некоторых житейских обстоятельствах.

— Я бы хотела ничего не представлять себе, — сказала Франциска.

— Не представляйте себе ничего, ничего, кроме… — Он помедлил, словно перед опасным прыжком. — По ночам я бодрствую, снов я вообще не вижу, лежу с открытыми глазами и думаю о вас… Поймите, о вас думает моя правая рука, каждый ее палец вспоминает прикосновение к теплой коже на вашем затылке… Я кладу на диск пластинку, каждый вечер одну и ту же… Шопен, я слушаю Шопена, ибо надеюсь, что и вы в это же самое время — эгоистическая надежда, — что вы не спите, не убежите от меня, далеко, в мир грез, где вы не услышите имен, которые я вам даю, никаких прелюдов, никакого Нового Света.

— Я буду слушать Новый Свет, — сказала Франциска, — в то же время, когда слушаете вы.