Страница 154 из 188
12
Вечереет, я мерзну, мне хочется, чтобы город укрыл меня плащом из огней, голосов, запахов. Лагерштрассе. Серп луны над просмоленной крышей. Забор из сосен. Я жду, когда вспыхнет свет лампы в твоем окне и появится надежда, что ты пишешь… что ты еще пишешь свою книгу, которую мы называем романом, пока что романом, используя это название как вспомогательное слово для твоих догадок о пяти братьях Т. (пяти вместо маловероятных и сомнительных одиннадцати: такую библейскую ораву может себе позволить только действительность). Почему ты не разрешаешь мне прочесть хотя бы одну главу? Чего ты опасаешься, Бен? Ты молчишь или уклоняешься. Теоретизируешь по поводу того, что такое роман и как протекает процесс его создания; объясняешь, что не можешь знакомить меня с фрагментами одной-единственной главы, так как это неизбежно поведет к недоразумениям; говоришь о сомнительности попыток, создавая роман, подчинить себе действительность: однако я ожидаю сведений о пяти братьях на Востоке и на Западе, о доме казарменного типа в Берлине-Кройцберге, о развилке пяти дорог, о путях, ведущих в Трептов, Гамбург, Серпухов, Дамаск, Нейштадт, и о самом младшем, которого ты называешь Джоном, также временно, примеряя имя, как примеряют пальто перед зеркалом у портного, но это маскарадный костюм, позднее ты к нему привыкаешь и носишь его, как Юл Бриннер свою кожаную куртку, свою вторую кожу… ожидаю сведений о Джоне, или о тебе, или о третьем, которого я назвала Бенджамином, который на тебя похож, но с тобой неидентичен, — не предчувствовала ли я уже в тот февральский день, когда резко затормозил самосвал и ты выпрыгнул из кабины, или в баре, этой преисподней из станиоля (ах, вспоминаешь ли ты игравшего блюз пьяного музыканта?), или, самое позднее, тот день в июне?.. чтобы дождаться вечера, сказал ты, и увидеть свет в вашем окне. О Бен, сотня вечеров, прошедших со дня расставания, разумного решения, размолвки… Я видела тебя под окном, с высоко поднятыми плечами, руки в карманах, будто ты мерзнешь, ты прислонился к клену, потом его срубят, так же как снесут крестьянский дом… Я бродила по улицам, без цели, однако все время оказывалась перед твоим домом, через незашторенное окно видела угол шкафа и кусок потолка, на который падал свет, яркий овал, он казался кругом, если смотреть с другой точки, из-за твоего плеча… по воскресеньям… мы лежали в постели и курили, по соседству стонал и ворчал во сне старик… я любила эту лампу, ее абажур из пергамента, грубый шов и тени от его ниток в полосе света, запечатлевшейся в памяти, когда я умирала в твоих объятиях, это нежное нематериальное изображение, которое можно заставить исчезнуть одним нажатием пальцев и которое тем не менее в моей памяти заняло более прочное место, нежели камень, дерево, металл.
Мне холодно, Бен. Теплые ночи в июне и в июле, один год или десять лет назад, это не имеет значения, мы были счастливы, были ли мы счастливы? Тогда, когда ты снова и снова мучил нас обоих анализами и попытками всему давать определения, ибо тебе нужно слово для того, чтобы назвать Нечто или начало этого Нечто, которое я для себя воспринимала как естественное явление, как светлый дождь в тот день, когда ты мне сказал: «Мне кажется, я в вас влюбился».
Однажды, следующим летом, все еще сомневаясь, ты сформулировал это так: затянувшееся прощание.
Иногда я читаю записи в твоей книжечке, которую я отобрала у тебя, надолго ли? Не помню… в твоих объятьях, руки обвились вокруг твоей шеи, я чувствовала шрамы, крохотные углубления на коже, было, по-видимому, уже темно, когда, прикоснувшись пальцем к твоим губам, я прочла твою улыбку и не произнесенные тобой слова… заметки
нашего человека
я, должно быть, потеряла и, чем закончилась история, узнала лишь на другой день из мятой, валявшейся под столом раскрытой книжечки… высокоморальный конец, в правильности которого
наш человек
дал себя убедить: ибо дуга есть лишь часть окружности, пишет он, и боль другого — слишком дорогая цена. Беллетристическая концовка, прокорректированная действительностью.
Я пытаюсь расшифровать зачеркнутые фразы (надежда наиболее ясно услышать твой голос там, где ты умалчиваешь), разгадать смысл одной заметки. «ИГ Фарбениндустри». Паскаль.
Инцидент исчерпан…
Та же фраза, которую Юл Бриннер произнес вчера… Не знаю, почему я тебе не рассказала, что вечером я пошла с ним в деревню, вернее, поехала, у него новый мотоцикл, и свою первую поездку он совершил в пивную, мы выпили там водки, хлебной или какой-то другой, сидели за столиком с тремя трактористами, которые не смолкли, полные недоверия, перед пришельцами и не перешли демонстративно на лужицкий язык. Мартин, Повол, Юрий. Он уже знает по именам всех жителей села. У него своя манера завладевать людьми, не любезная, не вежливая, скорее небрежная, так как он кончиком сапога подтягивает стул, присаживается, не спрашивая, нравится ли это тебе, и так смотрит на тебя своими узкими водянисто-светлыми глазами, что тебе кажется, будто он положил руку не только на спинку твоего стула, но на всю твою жизнь. Он поставил всей компании по кружке пива, и они говорили об электростанции, о женщинах, о пиренейских овчарках, об осенних полевых работах, потом они азартно играли в скат, а я сидела рядом с ними и спрашивала себя, зачем этот сухарь взял меня с собой. Садитесь. Крепче держитесь за мой пояс — в том же тоне, в каком сейчас приказывал: пейте, ешьте, а один раз: ешь, и так осталось «ты» вместо «вы», но без имени.
На обратном пути я снова крепко держалась за пояс его куртки. Он ехал с недозволенной скоростью, ветер больно резал лицо, несколько раз мотоцикл заносило на песчаной дороге. Куртка с острым запахом кожи… Спина, за которой чувствуешь себя в безопасности.