Страница 153 из 188
Франциска собирала разбросанные на столе листы бумаги. Она выглядела усталой и счастливой. В нем заговорила ревность. Стопка исписанных листов, планы — чего? — панорама ее надежд, на которую она не даст ему взглянуть. По собственному побуждению, не спрашивая, она еще раз завела пластинку, которую он уже слышал, стоя за дверью. Шопен, ну да, романтический пафос, светские салоны, другой мир. В кармане куртки он нащупал свою записную книжку… и под бледным небом, когда наступает новый день — или новое столетие? —
наш человек
удивленно разглядывает свою руку, зажигающую спичку тем же движением, что вчера, как будто в этой руке с ее узловатыми и обезображенными пальцами (обезображенными — это прискорбно, подумал Троянович), как будто в этой руке с ее неловкими кончиками пальцев не заключалось теперь познание ранее неизвестной части вселенной… Сегодня на рассвете. Видел ли я в действительности на площади жеребенка, его развевающуюся на ветру гриву? Дугу красной гривы… Дугу, рискованный прыжок в доселе ему неизвестное совершили пальцы
нашего человека,
когда нащупали ребра под девичьим пуловером… Он пытался вспомнить, была ли вчера в пуловере фрау Линкерханд. Какого цвета? Забыл.
— О боже, — сказала Франциска, изменившись в лицо; он отвел глаза. Он слышал фортепьянную музыку, прелюд, несомненно блестяще исполненный. Она сняла иголку с пластинки. — Довольно, — сказала она хриплым голосом. — Я безумно устала… Это чудесно, но меня это убивает. Я чувствую себя виноватой и ничтожной. Ничтожество. Уйти, не оплатив долг, — эта мысль отравляет душу.
— Да, конечно, — пробормотал Троянович, на которого самобичевание наводило скуку. Он думал о записной книжке в кармане и удобной минуте, чтобы прочесть ей о
нашем человеке,
который стоит в мертвой тишине на лестнице в течение нескольких минут с надуманным предлогом и своей решимостью, которая просто смешна — ибо стоит он перед запертой дверью, — положить конец этим двусмысленным отношениям; еще раз ее увидеть, но в последний раз, поговорить с ней, упомянуть о предполагаемом отпуске в Несебыре, с тем чтобы произнести наконец имя: Зигрид, она не просто другая… женщина, которую он любит, убеждает себя
наш человек,
любовью, выдержавшей испытание в течение пяти лет и, может быть, именно потому верной и надеждой… Да, он прочтет ей и это, две странички, где он объясняет свою (уже сомнительную) любовь и защищает Зигрид, которую он тем не менее в последнем абзаце называет прекрасным товарищем… Он утаит похвалу… она не без его помощи получила должность, о которой
наш человек
— не признаваясь в этом — мечтал для себя… его самодовольная похвала, тотчас же им вычеркнутая, но слишком поздно, он уже предал женщину, когда писал эти строки. Действительно ли он создал ее? Без всякого воодушевления он сказал:
— У вас еще все впереди.
— Дешевка, — сказала Франциска. — Концовка поучительного трактата. Такую фразу можно на протяжении всей жизни нести перед собой, истрепанное, но прочное знамя… О нет, нет. Другие в моем возрасте уже написали книги, или открыли частицу Икс, или изменили русло рек. Продолжать жить, только надеясь на будущее, на магический двухтысячный год? Проекты будущего создаются в настоящем, для меня это значит: в настоящее время, сегодня, теперь… Шопен умер, когда ему было тридцать девять… Жизнь, имевшая смысл.
— А она бы не имела его, если бы некий господин Шопен умер, не оставив после себя дюжину-другую прелюдов? — спросил Троянович. Он почувствовал себя оскорбленным, словно она одновременно оценивала и его жизнь, видя или не видя в ней смысла. — Вы исходите, таким образом, из предпосылки, что каждое человеческое существование нуждается в оправдании, по мере возможности основанном на творческих достижениях.
— Да, — сказала она без колебаний. — Просто существовать — это столь же много и столь же мало, как жизнь какой-нибудь личинки.
— Альтернативное мышление шестнадцатилетней девушки, — сказал Троянович. — Между творцом и личинкой есть тысячи разновидностей… тысячи возможностей значительного и целесообразного существования.
Соль земли. Она сидела и качала ногой. Троянович позволил себе улыбнуться улыбкой взрослого человека над нетерпеливым ребенком.
— Вы живете опасной жизнью, фрау Линкерханд… Вы сами ограничиваете свою свободу, именно свободу выбора между многими возможностями, так как для себя вы видите только одну задачу (говорить об идеалах мы лучше предоставим экзальтированным крикунам вроде Карла Моора). Вы сосредоточены на достижении одной-единственной цели и делаете ставку на победу. Вы не можете позволить себе поражение: для вас и впрямь было бы катастрофой оказаться где-то на третьем месте…
— Черт побери, это верно, — сказала Франциска, а Троянович мысленно добавил: но для себя вы не принимаете в расчет ни поражения, ни третьего места.
Она опустилась на колени и сняла пластинку с диска.
— Тридцать девять лет, — сказала она. — Мерзко. — Она взглянула на него снизу вверх и улыбнулась. — К счастью, художники и архитекторы живут долго, как деревья…
У него перехватило горло, он не посмел отвечать. Возле отворотов открытой блузки он увидел ямочку у шеи, очертания груди, резкую границу между загорелой и светлой кожей и золотисто-коричневую тень между грудей.
— Фрау Линкерханд, — сказал он, и вдруг: — Франциска. Нет, не смотрите сейчас на меня… Сегодня после обеда вы были дома…
— Я была дома, работала и считала себя безумно талантливой, а потом какой-то идиот оторвал меня, и тогда я почувствовала себя как после попойки… — Она прикусила язык.
— Ах так. Сожалею.
Франциска покраснела и агрессивно сказала:
— Если вам понадобились ваши дурацкие запонки, можете поискать их в мусорной яме.