Страница 152 из 188
Она проводила его до двери, и он один спускался по лестнице в надежде, что ему не надо будет возвращаться за ключом от входной двери. Франциска стояла некоторое время в коридоре и прислушивалась к шагам на лестнице. Он должен вернуться. Когда наружная дверь захлопнулась, она заплакала от ярости. Потому что я этого хотела… Наглый пес. Он мог бы из вежливости со мной переспать… со мной или с любой другой…
Она отнесла посуду на кухню. На столе между яичной скорлупой и просыпанной солью лежал серый столбик пепла, прожегший дерево, я подумала, он просто все разрушает, и снова заплакала… ибо чувствовала себя околдованной… и потому, что ты повсюду разбрасываешь окурки, не прилагаешь никаких усилий, чтобы понравиться, и никого к себе не подпускаешь… и потому, что на все, что составляет мой мир, ты смотришь так, будто это тебя не касается, и потому, что говоришь с этим безличным, в известной мере абстрактным удовольствием… и потому, что меня отталкивало и в то же время привлекало это проявление независимости, которой я никогда не добьюсь (так я называла это тогда: независимость).
Я пустила на тарелки горячую воду (на тарелку, из которой он никогда больше не будет есть), потом я навела в кухне порядок и нашла запонки, помнишь, серебряные, с овалом из перламутра. Ты отложил их в сторону, когда закатывал рукава, и забыл. Женщина, которую я на один вечер вычеркнула из памяти, напомнила о своем существовании, оно было бесспорно, как и вещи, его утверждающие. Я не могла уснуть, воробьи шумели на крыше, я очень устала, меня мучила жажда, я вышла на кухню выпить стакан воды. И выбросить в мусорное ведро эти проклятые запонки.
В субботу у нее состоялась беседа с секретарем организации Союза свободной немецкой молодежи; он доводился бургомистру племянником и так же, как его дядя, недоверчиво, почти растерянно смотрел на новый город, это стремительно растущее богатырское дитя. Утопия, сказал он о проекте товарища Линкерханд, дом, который мы никогда не сумеем полностью использовать. Его бюро находилось на первом этаже виллы из клинкерного кирпича; Франциска видела сад с посыпанными гравием дорожками и розовые кусты, привязанные к зеленым планкам. В углу комнаты стояли знамена. Восемьсот выпускников школ в этом году, более тысячи в следующем, сказала она, в течение десяти лет клуб расползется до швам. Она убеждала его: здесь строится большой город, крупный центр!
Он начал медленно кивать головой. В перспективе, сказал он, видимо, с облегчением, ибо употребил слово, название хитроумной игры рельсов с их далекой, всегда далекой точкой пересечения. Большой город, да — но это он еще не может (или не хочет) себе представить. Длительное сопротивление ее озлобило. Вы все еще мыслите категориями лужицкого торгового села! Молодого человека звали Юрием, происходил он из семьи Кубитцев и в том, что касалось лужицких сорбов, занимал твердую позицию. Франциска с треском захлопнула за собой дверь.
— Я опять все сделала неправильно, — признавалась она Язвауку.
— Но вы уж чересчур чувствительны.
Принц тихо дышал на свои ногти. Ах вы, пруссаки, сказал он со вздохом.
После обеда дом впал в дремоту, как больной с высокой температурой. Франциска письменно излагала идею молодежного клуба, о чем ее никто не просил, старалась обеспечить себе приоритет: в бюро ценили соревнование идей. Информация из столовой.
Она слушала пластинки. Шопен, вальс в воображаемом концертном зале. Волосы пятнадцатилетних дам падают на лоб. На белые сорочки и загорелые шеи юношей опустились черные бабочки. Входную дверь она заперла, на звонки не реагировала. Бедная Гертруда. Застывшие кукольные ресницы у дверного глазка. Звонок прозвенел еще дважды. Ступай в монастырь, кукла. Франциска зажимала пальцами уши, ей казалось, она слышит дыхание снаружи, перестукивание через стены камер.
Пластинка еще кружилась, но безмолвно; концертный зал, пары, внутренний дворик под летним звездным небом, библиотека и кафе сбросили свои краски, огни, размеры; Франциска видела лишь имена предметов, слова, написанные ее почерком, почерком архитектора с отработанными круглыми литерами, который легко подделать. Я должна была отпереть дверь.
Она прижалась лбом к оконному стеклу, пыль, часовые стрелки расплавились, ни один листик, ни одна прядь волос не напоминали о ветре, открывался ли когда-либо небесный кран? За домами и соснами, за скелетом крестьянского дома громоздились черные, как асфальт, тучи, похожие на громады гор, словно застывшие навеки. Двери на балкон были закрыты, желтые шторы вызывали представление о кубиках льда в бокалах с лимонадом, солнечных полосах на стене и простынях и влажном сне влюбленных. Три часа пополудни. Она слышала нежный шорох песка.
Когда в пять снова позвонили, она перечла заключительные фразы и направилась к двери, покачиваясь, будто со сна, босиком, в закатанных брюках.
— Извините, — сказал Троянович глухо, — я вам помешал…
Еще держась за дверную ручку, она смотрела на него через полуоткрытую дверь, словно искала в памяти имя знакомого когда-то человека.
Она не ждала. Он знал об этом уже два часа, она не ждет, но поразило его это только сейчас, как будто сейчас это случилось с ним, именно с ним, а не с кем-то другим, кого он заставлял путешествовать по узким строкам своей записной книжечки, по вспомнившейся улице, по точно описанной лестнице —
с нашим человеком…
Готовый ее увидеть вопреки самым разумным намерениям,
наш человек
придумал повод, чтобы обмануть не ее, а самого себя… Его сердце билось глухо, неравномерно, и одной рукой он должен был опереться о притолоку.
Он пришел сюда уже во второй раз; два раза — это слишком часто, подумал он. Кто сидел в последние часы рядом с ним за столиком в «Голубе»?.. когда она на тебя смотрит, думал
наш человек,
не своими обычными глазами, а скорее глазами той египетской дамы, взглядом, который обострен опытом тысячелетий… Он сравнил фрау Линкерханд со своей воображаемой соседкой по столу, дополнив образ крупными мальчишескими руками, капельками пота в ямочке у шеи, собранными на макушке волосами. Взъерошенные перья бойцового петуха, подумал он.
— Почему вы смеетесь? — спросила Франциска.
Он перестал доверять своему лицу, своему голосу. Он смеялся? Потому что вы такая, какая вы есть (но этих слов он не произнес). Потому что воображаемая спутница из «Голубя» вовсе не соперница подлинной фрау Линкерханд: у него не сложился ее образ, поэтому он не должен ни приукрашивать, ни приуменьшать.