Франциска Линкерханд

Ему бы теперь проститься; он ушел бы домой без ощущения того, что им что-то упущено. Он остался, ибо она этого хотела, она дала ему предлог: Польша, польские книги, страстная неделя. Евреи в Польше. Я совсем потеряла голову, сказала она. Он по-прежнему стоял у стола, руки в карманах, курил и беспокойно щурил глаза, заинтересованный ее дурной привычкой пристально смотреть в рот говорящему.

В доме наступила тишина. Может быть, они вспомнили о правилах внутреннего распорядка и всякого рода запретах? Так или иначе, Троянович говорил тише, Франциска прислушивалась к звукам, доносившимся из-за стен и снизу, пыталась принять непринужденную позу, несмотря на прямую спинку казенного стула, смущалась оттого, что Троянович стоял, в то время как она сидела, ученица перед учителем, забыла под столом свои туфли и переходила с места на место, но неуверенно, как когда-то в ателье Якоба, этого волшебника. Она стала у окна, засунув большие пальцы за кушак, варварская упряжь, считал Троянович, он вдруг запутался в чаще придаточных предложений: он увидел хрупкую талию, опасную линию, сбегающую к твоим манящим бедрам… писал он ей в кафе в одной из своих записочек, позднее, когда пальцами и губами уже разведал эту страну бурой листвы и легкими прикосновениями рисовал на бедрах возлюбленной месяц, смеющихся лисиц, облака над полями, причудливые арабески — невысказанные имена.

Он был потрясен, как будто впервые заметил, что она не принадлежит к неопределенному третьему полу. Он повторил свою фразу, упрямо повторил высказывание против тишины, против представившейся возможности, против приключения, которого не искал. Вне себя Франциска высунулась из окна. Жара может свести с ума, сказала она. Ее голос звучал необычно. Голос, услышать который он ожидал, другой, но знакомый: знакомый, как эта ситуация, думал он. Это было так обыкновенно, что он разочаровался, ибо уже то, что они ночью оказались вдвоем в комнате, казалось, что-то изменило в их отношениях.

Он наполнил обе рюмки и тоже подошел к окну. Он вновь почувствовал себя в безопасности. Милая маленькая девушка с милой фигурой и милой манерой пить водку в изрядных количествах. Он поднял рюмку.

— За будущий год в Варшаве! — сказал он.

— Было бы хорошо, если бы мы встретились, пан Троянович, — сказала Франциска. Они чокнулись. — В воскресенье, в десять, в кабачке у Ванды. — Оба рассмеялись.

— Хорошо, в воскресенье в десять.

Они прислонились к окну, пили и говорили о Ванде Варской и Курилевиче, польских плакатах, фильме «Пепел и алмаз», о Цыбульском, человеке в черных очках, «Письмах к пани Z», о запутавшемся в своих мечтаниях Полянском, о будущем кинематографа, пока еще находящемся в коконе.

После полуночи они проголодались и отправились на кухню. В буфете они обнаружили яйца, помидоры и черствый хлеб. Троянович настоял на том, чтобы приготовить омлет: он действовал энергично и двигался важно, как человек, понимающий, что выпил слишком много, а Франциска наблюдала за ним как сквозь витрину, за милым молодым человеком в кухонной декорации, который вел себя, как подобает милым молодым людям, священнодействующим у плиты; ей не было до него дела, и она весело смеялась над песенками прелестной жены садовника, над тем, как сердито выговаривал он ей за то, что банки от приправ оказались пустыми, за погнутую сковородку и за весь ужасный беспорядок на кухне.

— Не имеет значения. Кухни будут ликвидированы, — заявила она. — Дома будущего. Кухни-гиганты. Ресторан на двадцатом этаже.

— Жилая машина для интеллектуальных холостяков, — изрек Троянович. — Вы игнорируете семью.

— Семьи также будут ликвидированы, — сказала Франциска.

— Мелкобуржуазный радикализм!

Она вспомнила о тревожном одиночестве ее воскресных вечеров и о зимнем вечере, когда на кухне сидел Шафхойтлин, об исписанном столе, о лампе под абажуром с бахромой из черного бисера, о букете пионов, и вдруг ей стало необыкновенно хорошо; она почувствовала себя в безопасности, как тогда у выхода из кино, когда Троянович положил ей руку на шею.

Он закрыл газ и снял с плиты сковородку, а Франциска пошла в комнату накрыть стол. Рядом с тарелками она положила накрахмаленные салфетки с монограммой Важной Старой Дамы и в довершение воткнула в пустую бутылку розу. Возвращаясь после работы домой, она обычно ела свой ужин второпях и рассеянно, читая газету или книгу; случалось, на нее находили приступы волчьего аппетита, и тогда она ложкой ела ананас из консервной банки, заглатывала полфунта колбасы, вытирала пальцы о джинсы, а жирную бумагу бросала в корзину с чувством удовлетворения, словно этими ярко выраженными дурными манерами мстила за муштру, которой подвергалась в детстве: пустая консервная банка дребезжа, с грохотом вкатывалась в сверкающий хрусталем мавзолей.

Троянович внес сковороду и несколько ломтей хлеба. Увидев накрытый стол, вздернул брови.

— Обычно я всегда ем одна, — защищалась Франциска; она покраснела и выглядела несчастной.

— Poor child

[48]

[Бедное дитя (англ.).]

, — пробормотал он, провел рукой по ее волосам, как бы утешая, гладил волосы, этот лисий мех, кожу, шею, послушную его руке, посмотрел ей в лицо, увидел вблизи ее рот и ее губы, потом он уже ничего не видел, он думал: апельсины? — и вдыхал аромат апельсинов, табака, острый, сладкий, влажный, чувствовал ее дыхание на своих губах, «да» и «иди, иди ко мне», в то время как она ладонями отталкивала его. Он отпустил ее. Что-то в выражении ее глаз его насторожило. С кем она меня путает?

— Дайте сигарету, — сказала Франциска, однако держала руки за спиной, он зажег сигарету и сунул ей в рот. Это все, что я могу для тебя сделать. Он почувствовал себя лишним. Вспомнил, какое выражение глаз было у нее тогда, у цепи ограждения. Не я имелся в виду, подумал он.

Через некоторое время она выбросила сигарету в окно. За столом она была вежлива и любезна и поддерживала разговор, а Троянович говорил: да, леди, и: нет, леди, и в какой-то момент, когда это ему надоело, а с уходом он опоздал, она спросила:

— Почему вы меня поцеловали?

— Потому что вы этого хотели, — ответил Троянович.

Она посмотрела на него задумчиво.

— Вы уверены, что я этого хотела?

— Только что я был уверен.

— Да? Вы очень вежливы с женщинами, не правда ли?

Он положил сигареты в карман и встал.

— Недоразумение, — сказал он холодно. — Извините.