Страница 147 из 188
Возможно, ты не скажешь «убыточным делом». Употребишь другое слово, более мягкое или более жесткое, изменишь выражение, но не требование. Я слышала его, я предупреждена. Никогда не буду я твоей тенью… Но я плакала о тебе, и мое сердце изранено, и я знаю, что может наступить конец любви и что каждый день, каждый час и теперь, в это мгновение, кто-то говорит: я больше тебя не люблю, или: мы ошиблись, и что расстаются люди, которым разлука казалась немыслимой когда-то, месяцы или годы назад, когда начиналась вечность, неизменная страсть на всю жизнь. Только не разучиться жить без тебя… А если ты меня оставишь? Если придет день, неожиданный, хоть и сотни раз предвосхищенный, если, мой любимый… не знаю, буду я умолять тебя, или обвинять, или скажу «прощай, Бенджамин» таким голосом, словно мы расстаемся лишь до завтра, я не знаю, что будут делать мои руки, обнимут или оттолкнут тебя в этот день, когда это «могло-бы-произойти», в день, когда я, быть может, узнаю, что такое отчаяние.
Посмотри на меня, Бен, посмотри на меня теперь. Иногда мне нужно мужество, чтобы сказать: я люблю тебя. Предостережение: капля горечи, которую я чувствую на твоих губах, когда ты целуешь меня.
Но хотела ли бы я одной чистой сладости, безмятежного покоя, неизменности того, что есть? Да. Так, как желают, чтобы хлеб рос на деревьях, а в ручьях текли молоко и мед — недоверчиво и с предчувствием пресыщенности.
Книга. Вкус сока грейпфрута. Риск любить тебя… Ты молчишь. Почему со мной не может случиться то, что случается с другими?
Я вижу ее очень смутно, женщину старше меня на семь или десять лет, носящую мое имя, но я могу поместить ее в качестве немой фигуры в спектакле, где разыгрывается история любовного треугольника, начавшаяся в одном кинотеатре вечером в половине десятого… Я вижу морщинки у глаз, еще больше опустившиеся уголки рта и чувствую, как трепещет ее сердце в моей груди. Она догадывается и уже страдает?
Женщина за тридцать: мне любопытно, что пережила она в эти семь или десять лет. Конечно, работа и — я надеюсь за нее — успех, зримый, как улицы в новом городе, как светокопии чертежей с ее подписью, эскизы, планы городского квартала… Другой мужчина, ах нет, ничего серьезного, непродолжительный роман с товарищем по работе, ее муж, итак, это господин Троянович, ничего не заметил, во всяком случае ничего не сказал, впрочем, он привык, что она поздно возвращается домой, усталая, но в чудесном настроении или измученная, и при этом свирепая: проклятая лавочка, кричит она, брошу все к чертям, боже мой, почему ты везде раскидываешь свои окурки? Слушай, если я с тобой, замечательная идея, ты… Ребенок? Возможно. Дочь (пока что мы хотим назвать ее Рут или Марией), маленькая сестра, наконец-то, ее так хотели иметь одиннадцать братьев Трояновичей… Что еще? Мне приходит в голову одна деталь, имеющая значение только для нее: она вновь отпустила волосы почти до плеч, небрежно причесанные на пробор; она накручивает пряди на палец, если задумывается или ждет, как теперь, стоя между рядами стульев (у меня раньше была привычка, обдумывая в школе задачу, накручивать волосы на палец), она ждет тебя и незнакомку, сегодня еще одну, в будущем уже другую в Пьесе-Трех-Персонажей, она мне не улыбается, прошло десять лет, она не отдает себе отчета в том, что это повторение, кроме того, Бен, мы поменялись ролями, и мы жили в других городах… забыт зал в Нейштадте, забыта некая Зигрид.
Нет, сцена в кино не заслуживает улыбки… или у озера на черном от сажи песке… Зигрун, грозящая тебе пальцем, как невоспитанному мальчишке, ах нет, это вовсе не было смешно, и еще сегодня я чувствую стыд (за нее, за себя?), и, когда я допускаю повторение странной игры у озера, меня охватывает нечто вроде ужаса, как тогда, когда танцевал Шафхойтлин, этот маскарад в бараке, Шафхойтлин топал ногами и потел под маской черта, страшной безглазой маской, с пастью и длинными клыками, а она смеялась, смеялась беззвучно.
Она взяла твою руку, она взяла тебя, пойдем, сказала она, пойдем, волчонок. Она слилась с тобой в одно целое от плеч до бедер. Вас называют волчонком, господин Троянович, а как, когда вы остаетесь наедине, я имею в виду вдвоем… Я шла сзади вас и пристально смотрела на ее спину… на эту гору мускулов, костей и мяса, спину великанши, которая расширяется и растет, зал уже слишком узок, я задохнусь, буду сплющена о стены, я уже чувствую, как мне сдавливают ребра, жадно ловлю воздух, и тогда она поворачивает голову, уголком рта торжествует победу, мы-мы-мы… ах, она милая, она может себе позволить пожертвовать толику нежности, окутывающую вас как плащ, оторвать клочок от его полы и небрежно швырнуть мне, малышке, неуклюже шагающей за вами… И тогда я ее застрелила.
Почему же ты не смеешься, Бен? Я говорю слишком быстро, да, я слышу это. Я заикаюсь? Это не имеет значения… сейчас… сейчас… Отведи руку от глаз, Бен; не тебя — меня ослепило белое пламя. Я была вне себя… это ложь или полуправда, я не могу говорить вразумительно, если ты прячешь свое лицо, как будто я на самом деле… Воображаемое убийство, ничего более, на глазах у сотен людей, которые его не видели, и я была около себя, преступник и иронический свидетель, говорящий: кино в кино. Я ненавидела ее, я сходила с ума от ревности… И все-таки я ясно помню, в это мгновение мне приходят на ум слова и обрывки фраз, которые… нет, я их не повторю: жаргон Джерри Коттона или комиссара Икс просто смешон, я прошу тебя, отведи руку от глаз, это кошмарный жаргон, видишь, я должна теперь еще и смеяться, это было забавно, и, возможно, я бы действительно ее застрелила, если бы у меня был револьвер, если бы мы жили в другой стране, в другое время… Если бы.
На улице я вежливо пожелала доброй ночи, какие-то подростки задирали нас, мне пришлось посторониться — удобный повод, чтобы не заметить протянутой руки, твоей или ее.
По пути домой я вспомнила, что мы говорили очень тихо. В пятницу. «Все по домам». Мы уже обманываем ее, этим шепотом, посещением кино, которое от нее скроем… надеждой, что скроем. Твой носовой платок я засунула под подушку, нет, подумала я, жалкий, мелкий обман, на это я не пойду.