Франциска Линкерханд

— Была война, — сказал Троянович, — и она погибла; когда, как — этого я не знаю, и для истории причина гибели также не имеет значения; бомба, казнь или шальная пуля.

— Не имеет значения, — повторила она.

— Для истории, рассказанной в этом фильме, если быть более точным.

— И все же. Нет, я ее смерти не приемлю.

Он остановился.

— Послушайте, — начал он строго, внезапно выражение его лица изменилось, он запрокинул голову и расхохотался. — Вы невозможны. — Он повторил это несколько раз: невозможны. Он вынул носовой платок и слегка коснулся ее век и уголка глаза. — Но вы в самом деле плачете, дитя мое… Сколько раз вы смотрели Ромео и Джульетту? Три раза? Клянусь вам, они не поженятся. Но окажись мы в театре в четвертый раз, я бы предложил: уйдем отсюда, не будем смотреть последний акт, и я оставил бы вас во власти ваших грез, в мире без войны, без яда и кинжала, помирите семьи Капулетти и Монтекки и учредите счастливую многодетную семью.

— Еще хуже. Джульетта постоянно беременна, а Ромео с Меркуцио вечно пропадают в пивной, — невнятно пробормотала Франциска, утирая глаза платком Трояновича, пахнущим табаком, дизельным маслом и туалетной водой.

— Следующий фильм я хотел бы смотреть с вами, — сказал он.

— Когда?

— В пятницу, если вас это устроит.

Как бы по рассеянности она сунула его платок в карман юбки. Женщина через головы людей делала ему знаки, как в тот вечер в баре, и Франциска вновь подумала: они подходят друг другу. Она покраснела.

— Я не спросила, какой фильм будет в пятницу.

— «Все по домам», — отвечал Троянович. — Грустная комедия, если верить критикам, почти Чаплин, как утверждает восхищенный рецензент, во всяком случае, фильм заслуживает внимания, и, смотря его, фрау Линкерханд вволю посмеется и поплачет. — (Ты действительно сказал: вволю.)

Он наклонился к ней: он говорил тише обычного, но не доверительно, как если бы речь шла о какой-либо тайной договоренности. И не было нужды в том, чтобы Зигрун погрозила тебе пальцем — пардон, Зигрид (для меня она все равно остается: Зигрун, валькирия), итак, чтобы она погрозила тебе, точно мальчишке, застигнутому врасплох, с лукавой улыбкой, которая меня смутила больше, чем то, как она на меня посмотрела и тут же отвела свой взгляд, растерянно, словно я менялась у нее на глазах: например, менялся цвет моих волос и глаза из желтых становились черными.

Что бы я могла тогда сказать о ней, если бы, к примеру, меня о ней расспрашивал Язваук? Волосы светлые (но не обесцвеченные), фигура баскетболистки, сильное рукопожатие; о почти мужской физической силе свидетельствуют выпуклые мускулы на руках, широкие плечи и походка, твердые и в то же время гибкие икроножные мышцы, это видно, когда она идет на высоких тонких каблуках, когда лодыжки кажутся более узкими, а ноги более длинными. Язвауку я бы сказала: знаешь, такие ноги могли бы быть у балерины.

Профессия? Преподавательница физкультуры, надо думать, а второй предмет у нее — история или русский язык.

И еще, решительное рукопожатие — оно вполне соответствует грубоватому облику и манерам — производило впечатление (на меня, во всяком случае), что она быстро и с открытой душой идет навстречу людям, простодушная и предполагающая простодушие в других, ей чужды грусть и меланхолия, дурное настроение… но здесь мы вступаем в щекотливую область предположений. Что я могу предъявить Язвауку — это газетное фото, довольно удачный, хотя и не очень четкий снимок. Молодая женщина наших дней, такой могла бы быть подпись под фотографией, или: веселая, уверенная в себе, хороший специалист… Это она, сказала бы я, в первый раз ее увидев; теперь, в зале, я спрашивала себя: она ли это?

Сегодня я знаю немногим больше, чем тогда, ты не любишь говорить о других женщинах, ни о Зигрид, ни об Аннемари. Твоя рыцарская, твоя невыносимая молчаливость… О Зигрид я узнала лишь следующее: преподавательница физкультуры и русского языка, хороший товарищ, с ней можно красть лошадей, ехать на мотоцикле по немыслимой дороге, в дождь и снежную бурю или разбить палатку в лесу, в крайнем случае спать под открытым небом, без тревог, нытья, страхов перед муравьями, кабанами и лесными духами. А дальше? Что еще? Ты молчишь, ты предаешь меня во власть моей фантазии, я должна предполагать, догадываться, представлять себе… А представлять себе, Бен, много больнее, чем знать. Слишком большое пространство, я не могу вынести его пустоты, и оно станет невыносимым, если я попытаюсь заполнить его образами, фразами, объятиями, улицами, взглядами, кафе, постелями, травой и морем… Я умираю от ревности, а ты говоришь: забыл. Ты не притворяешься, ты не хочешь утешать и уговаривать; без улыбки и сожаления ты констатируешь: я забыл.

Один только раз ты сам заговорил о ней, с уважением, как о другом мужчине, может быть бывшем друге студенческих лет, чьи достижения достаточно высоко оценивают: когда она стала директором четвертой средней школы и поступила заочно на исторический факультет… это было спустя короткое время, всего через какой-нибудь месяц после несчастья. Ее несчастья.

Ядреная: так бы я охарактеризовала ее Язвауку. Что не вписывалось в ее образ: боязнь вынести собственное суждение, не подтвержденное прежде тобой, ее желание свое «я» заменить надежным «мы». Она была твоим эхом и стала бы, кто знает, твоей тенью. На какое время? Пока ты не обернешься и не увидишь, что это твоя тень, от которой ты требуешь: смотри, не разучись жить без меня; не будь от меня зависимой; любовь не должна быть убыточным делом, и нельзя за нее расплачиваться частью своей индивидуальности.