Франциска Линкерханд

Я нахожу ее очаровательной, сказала Франциска светловолосой женщине, мимо Трояновича, вежливого, хотя и докучливого незнакомца, который откинулся на своем стуле, насколько это было возможно и с ничего не выражающим лицом слушал то, чего не слушать не мог. Белочка, вы помните? И это утро в Москве, поливальная машина, и березы, которые кружатся и кружатся, и журавли в небе, и ах, все это после героических картин-лубков, такой фильм, берущий за сердце, я его три или четыре раза смотрела и плакала, боже мой, когда солдаты, помните, после войны, и она, с цветами в руке, на вокзале, ищет того, кто не вернулся… Прекрати, прекрати же наконец, они примут тебя за пьяную, думала она, а между тем, задыхаясь, продолжала говорить, заикалась, и ей казалось, она стоит рядом с собой и присматривается к себе как к знакомой, поведение которой ее мучает. В отчаянии смотрела она в лицо, на котором не отражалось даже неприятное удивление. Почему вы не прервете эту сумасшедшую? Раздвинулся занавес. Манекен грозил публике: снова носят шляпы. В последнем ряду завывал транзистор. Come back, baby

[46]

[Вернись, бэби (англ.).]

. А ее улыбка, когда она эти цветы дарит другим. И влюбленные, они танцевали Тенн-Тенн-Тениесси-вальс. Игрушечный автомобиль вдребезги разбивался, налетая на дерево у шоссе, среди обломков барахтался человечек с челюстью Фернанделя. Такой может смеяться. Пока не поздно: страхует KASKO.

Промежуток между рядами стульев был очень мал, и женщина вынуждена была вытянуть ноги в сторону, прижимаясь коленом к ноге Трояновича, и Франциска старалась туда не смотреть.

— Ужасное кино… как тот рассадник блох в Лейпциге, помнишь, возле забавного кафе, в котором ты всегда свои лекции?.. Он предпочитает работать в кафе.

Троянович молчал; на скулах выступили красные пятна. Теперь она говорила о виденных ими русских фильмах. Мы, говорила она, и Франциска полагала, что «мы» она употребляет слишком часто, намеренно подчеркивая слово, которое его и ее объединяет под одной оболочкой. Мы: наши воспоминания, наша комната, наше кафе, наше кино, наш Лейпциг. Она смотрела на него. Правда? — спрашивала она, на нас произвело сильное впечатление, правда, словно она не доверяла своему впечатлению, если одновременно такое же впечатление не вынес и он. «Чистое небо». «Судьба человека». «Карусель».

— «Карусель» — венгерский фильм, — сказал Троянович резко. Она только улыбнулась и пожала плечами, ну что ж, хорошо, пусть венгерский, сказала она беспечно, из благоразумия, из уступчивости?

Если я забуду все виденные когда-либо фильмы, «Альба Регия» останется в памяти как формула заклинания в моей первой книге сказок, как первая считалочка, выученная нами на улице. Ты сидел возле меня, положив руку на спинку стула, и я видела твой профиль и светловолосую голову, которая склонялась к твоей голове (она что-то шептала — или это был лишь повод, чтобы коснуться губами твоего уха, твоей шеи?), и незнакомый город, его переулки и подвалы, где люди торопливо шептались, и мужчины с недоверчиво замкнутыми лицами, и немецкие мундиры, и девушка… нет, Бен, с ее смертью я не могла смириться. Она была так молода, и я хотела, чтобы она спаслась, я страстно желала этого, хотя знала, что мы сидим в школьном зале перед экраном, на котором движутся изображения, и что голоса, записанные на пленку, произносят текст, предусмотренный в сценарии так же, как и смех, и всхлипывания, и крики… там отмечены ужасные крики, все это я знаю, но я должна зажать рукой рог, чтобы не закричать самой, — знаю, что демонстрируется судьба, на которую я никак не могу повлиять: то, что произошло, произошло независимо от моих желаний и надежд.

Я все время чувствовала твою близость… лишь однажды я потеряла тебя: когда она танцевала с немецким солдатом, улыбаясь, улыбаясь, танцевала, когда речь шла о ее жизни, переходя из одних рук в другие, и кружилась, и рядом кружились лица, все быстрее, она летала среди рук, выраставших из мундиров, и мне казалось, она кружится уже давно, целую вечность, и я подумала, им следовало бы положить этому конец, мне становилось дурно, вместе с тем я дрожала при мысли о том, что наступит мгновение, когда танец закончится… Он закончился. Что произошло потом? Забыла. Монтаж и смена кадров: катастрофа еще раз отодвинута.

Не знаю, в какой момент твоя рука легла на мое плечо, сомневаюсь, что и ты это знаешь. Я сомневаюсь, что это твоя рука… Контур твоего профиля, та же поза, что была до того, как выключили свет, человек пришел в кино и случайно оказался моим соседом: непостижимо, что он взглянул на меня, сделал какое-то движение, и вяло свисавшую со спинки стула и словно не принадлежавшую ему руку протянул или чуть-чуть поднял, всего на несколько сантиметров — преодолевать большее расстояние здесь не было нужды.

В зале можно было задохнуться от жары, и твои пальцы были горячими и чуть влажными. О нет, мне это не было неприятно… Кожа, которая дышит и становится горячей, гарантировала реальность происходящего; твоя, рука, которая стремилась ко мне, сомнений в этом больше не было, держала меня, но без нажима (без претензий на обладание), и у меня на душе было так же, как потом, спустя месяц, когда ты укрыл меня под своей курткой, защищая от дождя и сверкающих голубых молний.

Освобожденный город. Радист с красной звездочкой на шапке. Знамена. Пропыленные знамена под гусеничными цепями, колесами и лошадиными копытами. Билетерша раздвинула портьеру, и свет летнего вечера, настоящее восторжествовало над поблекшими изображениями на экране, Нейштадт — над Альба Регией. Стук отодвигаемых стульев и невнятный говор — кто-то уже поднялся, а кто-то протискивался к выходу, заглушали голос девушки, бесплотный голос, который вел радиопередачу: последнее ее послание товарищам. Троянович не двигался с места; теперь он впервые посмотрел на Франциску. У нее на глазах были слезы.

— Да, — сказала она, — но я не понимаю… Где она осталась? Умерла?

— Вероятно, — отвечал Троянович.

Женщина встала и пробиралась к центральному проходу; она обернулась к ним.

— Но ведь она еще говорила, — пробормотала Франциска.

— Художественный прием, дорогая, — сказал он не иронически, как обычно, даже не назидательно. Франциска покачала головой. Нет, сказала она: она отказывается верить, что молодая женщина, ее тело, лицо, рот уже не существуют и что в день победы ее не было среди боевых товарищей, которые даже не могли установить, кто именно отсутствует: никто не знал ее настоящего имени, только код и голос, теперь умолкнувший навсегда.