Франциска Линкерханд

Спасибо, сказала моя бабушка. Жозефина Бейкер, да, в скандалезном костюме… прикрытая всего лишь кожурой от банана… Очищенный черный банан, сказала она, и глаза ее сверкали от удовольствия. Но это сюда не относится, Фрэнцхен… Что же касается моей бедной Лианы: она вернулась в театр, еще раз имела успех, самый большой успех в ее жизни, а на другой вечер после премьеры окончательно провалилась в пьесе до той поры неизвестного автора — еврейского писателя, как выяснилось, об этом горланили в театре беснующиеся толпы, сброд, который заставили играть определенную роль и представлять народ, давая волю хорошо оплаченному возмущению, об этом же сообщала так называемая народная пресса и крикливый дегенерат, выступающий с разоблачением «комедиантки». Иноплеменница, недостойная произносить на немецкой сцене слова, написанные немецким писателем… Она уехала за границу, как бы на отдых, на несколько месяцев. Швейцария. Франция. Париж. Она еще не ощущала себя эмигранткой. Она возвратится назад, в Берлин, скоро, в ближайшее время. Это безумие не может продлиться долго… Оно продолжается: в этом безумии есть своя метода. Это долгое-долгое путешествие, хотя и кружным путем, ее неудержимо влечет к морю, в портовый город. Марсель. Беженцы в гостиницах, в сотнях бюро, через которые необходимо пройти, в гавани, на пароходах. Плавание. Америка. Новый Свет: как назвала она в первом письме страну, о которой три года спустя вежливо и равнодушно, не сентиментально и достаточно решительно отзовется самым уничтожающим образом… Решительно, да. У них есть такое выражение — поправь меня, Фрэнцхен, сказала Важная Старая Дама, которая не очень была сильна в английском. Take it easy.

Это верно?

Да. Не смотри чересчур серьезно на вещи. Или: не принимай все близко к сердцу. Что-то в этом роде.

Никаких ролей, никаких шансов получить роль. Ее язык, ее возраст… Очень сожалеем, миссис такая-то. И все это с бодрой ухмылкой, если не с ободряющим похлопыванием по плечу. Take it easy, повторила она с таким выражением, будто сообщала о случае людоедства, потом встала со своего бархатного кресла, казалось, ей внезапно помешал свет лампы, она должна была даже прикрыть глаза, а я думала, спектакль окончен, и последний акт — ах, его десятки раз читали или видели в фильмах; декорации известны: комната в гостинице (или в меблирашках), металлическая кровать, раскрытое окно во двор (или на лестничную клетку), веревки для белья, протянутые от окна к окну, занавеску треплет ветер (или она обвисла, и ты понимаешь, что там знойно, душно, пахнет кошками, отбросами, дегтем, щелочью и испарениями из китайской прачечной) и — камера нацелена на кровать — пустая трубочка от таблеток, стакан и свесившаяся с кровати рука, словно восковая, ладонью кверху; можно себе представить и музыку, звуки которой ударяются о стены каменного ущелья — двора, в конце тридцатых годов Дюк уже Великий человек, Элла, поет у Чика Уэбба, вечный Фрэнк Синатра завоевал Америку и отель на Тридцать второй улице в Нью-Йорке.

Это было в Лос-Анджелесе, сказала Важная Старая Дама.

В воскресенье, сказала я, после обеда, где-то между пятью и семью.

Она бросила на меня пронзительный взгляд. В твоем возрасте, деточка, совершенно не подобает знать, в какой день недели и в котором часу… Я об этом читала, сказала я робко.

Мальчик и девочка сидели на ступеньке перед дверью, зажав ракетки между колен. Франциска шла обратно через второй жилой комплекс, к школе. Она прочла киноафишу: «Альба Регия». Дверь в зал уже была заперта.

— Ну только для вас, — сказала билетерша и отдернула портьеру. Бледная, с морковно-красными волосами, и Франциска вспомнила, что в один из зимних вечеров она была у нее в консультационном пункте. Настроение у Франциски переменилось.

— Помню, помню, желтые подушки, и так далее, — сказала она с довольным видом. — Вам понравилось?

— Ну конечно же, спасибо, — ответила билетерша. — И мужу тоже. Здесь порог, фрау Линкерханд.

Неразличимые в темноте лица обернулись на свет из открытой двери. Франциска ощупью искала стул. Белые паруса на Мюггельзее. С ткацких станков льются непрерывные потоки ткани, похожие на раскатанное тесто. Плотина, пенящиеся каскады воды, девушки в сапогах, чья-то грудь в орденах, березы и таежные цветы. Шапки взлетают в воздух. Ток для Сибири. Отдыхающие на берегу Балтийского моря. В гостях. Матч с участием команды ГДР. Свист в последних рядах. Сапожник! Спокойно, произнес мужской голос. Вечно эта ребятня. Они смеялись и громко кричали, выражая свое недовольство. И это футбол? Хромые утки. Отправьте их на пенсию! И старика там впереди. И всех этих бездельников. Безобразие! Люди оборачивались, Франциска тоже, она думала: совсем как мы тогда, и обязательно в последнем ряду, где темнее всего, орали, потому что были среди толпы, и по-идиотски хихикали, когда экран предвещал появление любовных сцен, уже знали: томный взгляд, и тут вступает музыка, скрипки или гитара, а если сильная страсть, то целый оркестр. Она оцепенела. Этот профиль. Мужчина рядом с ней внимательно смотрел прямо перед собой, казалось, не обращая внимания на шум в зале. Он положил руку на спинку стула, и Франциска могла бы коснуться ее плечом, если бы немного подвинулась вправо.

— Добрый вечер, — сказал он, не глядя на нее.

— Добрый вечер, господин Троянович, — сказала она тихо.

Это случайность, я не искала места рядом с ним. Вскоре зажегся свет, и светловолосая женщина наклонилась вперед, пожала Франциске руку и сказала, вообще слишком жарко, чтобы идти в кино, но он, он настоял.

— Ради Самойловой? — спросила Франциска.

— Ради фильма, — ответил он неприветливо.