Франциска Линкерханд

Мальчик еще раз послал в воздух белый волан, девочка поймала его рукой, и они, как будто наигравшись досыта, ушли, медленно волоча ноги по траве. Девочка заложила волосы за уши. На окно кухни они даже не посмотрели.

Я хотела бы стать похожей на нее, бесстрашной, неверующей и веселой… Я даже не умею использовать подаренные мне несколько часов. Польза, полезно, с пользой. Всегда я на службе. Она, она сумела бы насладиться июньским вечером, часы которого как плоды, выжала бы их сок, вкусила бы их аромат. Жить, это она умела, и брать (но не принимать). А что, если бы был возможен обмен — судьбой, временем, жизненным путем? Ах, я не знаю. Может быть. Нет. Ни дома, ни книги, ни дерева, которые свидетельствовали о том, что она есть, что она была, только фотографии: красавица в купальном костюме на берегу Северного моря, всадница на фоне Везувия, матрона в серебряной рамке. А я, думала Франциска, мое имя, мое сердце, форма век, которую кто-то пальцем очертил на моем лице…

Ее спугнули шаги. Парочка. Они пересекли площадь, молодой солдат размахивал сумочкой своей жены или приятельницы. Франциска уткнулась лбом в колени. Я уже вижу призраки. А если бы это были они и если бы они у меня на глазах шли по улице, взявшись за руки, и он бы размахивал ее сумкой на ремне?

История другой Франциски, которую она рассказывала через полвека… Я говорила уже, что была у нее такая странная манера: смеяться плечами? Итак, время: перед первой мировой войной. Кёльн. Драматический театр. Декабрьский вечер, я так ясно представляю его себе, на улице снег, свет фонарей, пролетки, извозчики в длинных пальто, заиндевевшие лошади в шорах с торбой для овса на морде напоминают ряженых на карнавале. А внутри? Конечно, хрусталь и плюш или красный бархат, люстра, которая торжественно поднимается вверх, блистательные дамы в перчатках до локтя, а в их ложах привычный театральный реквизит: веера, мужчины, бинокли, вечерние манто… Так мог бы начинаться детектив: в антракте после второго акта фрейлейн Ф., вооруженная кинжалом, проникает в уборную знаменитой молодой актрисы, отбившей у нее какого-то господина с эспаньолкой, усами, бакенбардами, похороненными в альбоме с выцветшим переплетом из фиолетового шелка.

Нет, скажи серьезно: ты хотела ее убить?

Конечно, ma petite

[44]

[Моя малютка (франц.).]

, сказала Важная Старая Дама. Она исполняла главную роль в

«Даме с камелиями»,

публика награждала ее аплодисментами, особенно усердствовали мужчины, настолько, что лопались по швам их белые перчатки. После второго акта я вышла из ложи и отправилась за кулисы…

С ножом в руке?

Quelle idée!

[45]

[Что за идея! (франц.)]

В ридикюле, разумеется. Режиссер проводил меня к ее уборной. Я распахнула дверь, увидела ее сидящей перед зеркалом, а в зеркале увидела ее глаза… зеленые, дитя мое, цвета морской волны, под черными, не подрисованными бровями совершенной формы. Она обернулась, пеньюар (или это была легкая шаль?) соскользнул с плеч — боже мой, что за плечи! — воскликнула Важная Старая Дама. Она как бы сняла с того вечера пласт времени, словно открыла медальон, привычным жестом, во всяком случае без малейшего усилия, достаточно чуть лишь коснуться ногтем пружинки его замка, и крышка из тонкого золота отскочит, взору предстанет сверкающая, не поблекшая за пятьдесят лет миниатюра — лицо и плечи, длинная нежная шея, взбитые у висков и на лбу волосы, черные, как оперение дрозда… так рассказывала моя бабушка: черные, как у дрозда, и пышные, как облако.

Я представляю себе сцену в театральной уборной: фрейлейн Ф. в платье со шлейфом и наброшенным на плечи боа из страусовых перьев, дама, которая вдруг теряется, не зная, куда девать руки, куда девать ридикюль, где спрятан патетический и излишний теперь кинжал; драма уже сыграна, причем совсем не так, как ожидалось, драма без слов, такая же короткая или чрезмерно длинная, как обмен взглядами в зеркале. Она побеждена, так потом она сама это назовет. Артистка! Ей все это знакомо: удивление, восторг, восторженные поклонники ее искусства, меценаты, цветы, корзины цветов, в которые вложена карточка, или бонбоньерка, или бархатный футляр, и визитеры, проникающие к ней за кулисы, девочки-подростки с альбомами для автографов, экзальтированные мужчины, светские бездельники, завсегдатаи кулис — и все-таки мне показалось, тут она смутилась. Необычный визит. Никто первым не начинает разговор, она должна импровизировать, казаться занятой, спешить (антракт вот-вот кончится), но еще задать вопрос, набрасывая шаль.

— Что вам угодно?

— Ваша дружба, Madame, — говорит фрейлейн Ф. и бросается в ее объятия.

Так могло быть. Если ей поверить. Так или иначе — несомненно: дружба на всю жизнь. Да, но, сказала я, а как же твой любовник? Важная Старая Дама пускала дым колечками к потолку, улыбалась и молчала.

Кёльн, Кёльн и моя прекрасная подруга, сказала она немного погодя. Мы вместе путешествовали, писали друг другу письма (романы, элегии, шифрованные признания, полные тайн письма молодых женщин), когда у нее были ангажементы в Гамбурге, Вене, Берлине, она с огромным успехом снялась в немом фильме, в своей коронной роли «Дамы с камелиями», трогала до слез миллионы людей, потом публика ее забыла, невероятно быстро и так глубоко, как если бы между примадонной немого кино и новыми звездами, этими развязными девицами с мальчишеской стрижкой в брюках апаш, пролегла длинная чреда войн, мод, стилей, революций, то есть сама история и сценические эпохи, как между Фанни Эльслер, которую в ее время называли божественной, и Мари Вигман, вокруг одного имени которой… да, детка, для тебя это всего лишь имена, я же видела, как танцует Вигман, и молодая Палукка, и эта замечательная молодая негритянка… Жозефина…

— Бейкер, — сказала я.