Франциска Линкерханд

Безответные поцелуи, его губы на ее шее. Пригрезилось? Она сомневалась. Несомненной, однако, оставалась секунда, когда взорвалось солнце. Франциска нажимала кончиками пальцев на веки, она хотела вновь повторить мгновение, которое в тот майский день, ей это сейчас пришло на ум, также было лишь повторением: делать звезды, так я ребенком называла эту игру при погашенной лампе, когда, зарывшись лицом в подушку, я на внутренней стороне век видела стремительно несущийся поток огненно-красных и белых метеоритов.

Возвратился Язваук и бронзовыми от загара руками обнял свою милую. Ну как я выгляжу? Замечательно, я же говорю: Виа Венето, пробормотала она, прижимаясь губами к нейлону, к загорелой коже у открытого воротничка сорочки. Она нарушала их товарищеские отношения, не подозревая об этом, когда во время их объятий обнимала другого. В бюро запахло морем и морским ветром. Первые дни, малютка, были просто у-жас-ны-ми… Солнечный ожог, кожа в клочья, неудавшаяся ночь любви. Но затем… эти девушки, подружки, одна красотка, другая, н-да, но фигура! И ведь надо было ее утешить, не правда ли? Ты с обеими? — закричала Франциска.

Из чистого альтруизма, сказал Язваук, из самых благородных мотивов: чтобы не разрушить девичью дружбу. От смеха Франциска чуть не упала со стула. Только, пожалуйста, без деталей, Грипсхолма я уже читала.

Лишь сейчас, когда она всплеснула руками и расхохоталась, он заметил, что она изменилась. Бледная, глаза огромные. Горе? Что ты, просто устала, работа по ночам (если б еще хоть была работа, из-за которой стоит убиваться), все время в конторе, на площадке не была давным-давно… Значит, это серьезно, по-настоящему, сказал Язваук. Он взял ее за подбородок. Желтые бездонные глаза озадачили этого знатока женщин, он сделал вид, будто разгадал причину катастрофы. Ты, наверно, обнаружила седой волос? Только один раз, сказала она серьезно, один-единственный волос, в день, когда мне исполнилось двадцать пять. Расплата за неудачное супружество. И, пожав плечами, добавила: дешево, не правда ли? Я его вырвала.

Язваук сделал шаг назад: он предчувствовал жестокую двусмысленность. Счастье, сказал он, что я не… что мы не… Опыт, от которого он себя уберег: оказаться проигравшим, быть оставленным. Вырвала. В его бумажнике (кожаном, с выгравированной монограммой) было полно фотографий; но теперь у него не было больше желания, сидя за письменным столом, рассматривать девушек в бикини, демонстрировать свои успехи. Успехи, доставшиеся ему слишком быстро, слишком легко. Франциска включила транзистор. Послушай, Пиаф. Мир прекрасен, милорд.

Теперь ты снова думаешь: хорошо бы съездить в Париж, сказал Язваук. Ах, Мориц, сказала она. Я знаю Париж, просто мой Париж уже сто лет, как умер, что же касается градостроительства, то я о планах барона Османа знаю больше, чем о Мальро… Крик Пиаф: милорд, милорд! Ты только прислушайся. Кто приходит тебе на ум? Бальзак. Бедная Эстер. Всхлипывания гризетки ночью, над дымящимися в жаровне углями… Она выключила радио. Или она плюет на этого парня, сказала Франциска, и уходит с другим. Язваук склонился над столом. Если между нами, малютка…

— Да? — сказала она ледяным тоном.

Он молчал, отвернувшись к окну. Какой профиль! Она восхитилась линией, идущей от лба к носу, как раз в тот момент, когда он забыл выставить себя для обозрения. Я оскорбила его, он раним, он друг.

— Смешно, мне недоставало тебя, Мориц. — Она была благодарна ему за его молчание и печальное выражение лица, не рассчитанное на зеркало и публику. — Тебя, твоего транзистора и твоего знаменитого кофе, — сказала она.

— Правда?.. — спросил он.

— Правда.

Они помирились, когда над колбами, как алхимики, отвешивали кофе, какао, соль. Язваук положил ей руку на затылок.

— Так плохо, малютка?

— Очень неважно, — сказала она.

После обеда он разговаривал по телефону с приятельницей. К сожалению, сегодня задержусь — да-да, итак, до завтра, душа моя. Положив трубку, он вздохнул.

— Прогуляйся, отдохни несколько часов.

Желая оказать Франциске услугу, он предоставлял ей свободу, с которой она не знала, что делать. Куда пойти? Есть мороженое под зонтиками у фрау Хельвиг? Она сидела одна на террасе над гладким ковром расстилающейся перед ней площади. Пыльная зелень, женщина в черном платке, сверкание косы. Ей захотелось обратно к своему столу, на свою банку. Улицы, стук роликовых коньков, перекресток, пантомима полицейского в белых нарукавниках, с палочкой, взмаху которой повинуются грузовики, «волги», «вартбурги», «трабанты». Поток велосипедистов, десятилетние мальчишки в трусах, склонившиеся над рулем, как гонщики: они едут в лес, к мертвым котлованам со стоячей водой, на поверхности которой плавает слой жирной сажи.

В половине пятого на шоссе загрохотали заводские автобусы; на трех остановках в течение нескольких минут были видны кучки людей с портфелями, которые быстро таяли и растекались, всасываемые первым, вторым и третьим жилыми комплексами и торговыми рядами, узкими дорожками между блоками, подсохшими тропинками и каймой молодого кустарника. Белоснежная таволга уже стала серой. В колючей мелкой заросли распускались цветы японской айвы. Spiraea thunbergii… Chaenomeles japonica… Она медленно брела вниз по улице и бормотала себе под нос: Японика, упоника… Глаза Важной Старой Дамы. Одетая в серый шелк сообщница, которая не старится. Будь ты на моем месте, ты знала бы, что делать, выкинула бы какую-нибудь штуку, чтобы пробудить эти дома, раскрасить эти симметричные камни мостовой, прыгнуть из преисподней до самого неба, танцевать на дороге, изогнуть нанесенные на чертеж улицы, начертить в синеве неба

«Мы протестуем»,

и тогда с легким шуршанием раздвинутся гардины, взовьются кверху шторы в окнах, и на балконах появятся лица, прически, яркие блузки и флажки, как на первомайской демонстрации, и дети, точно стаи мотыльков, вылетят из дому, между тем как расколдованный экран телевизора будет мерцать по-прежнему и дикторша или спортивный комментатор поведут беседу с фикусами и пустыми креслами.

Она подошла к третьей остановке — напротив пустынной площади. Ни скамейки, ни навеса. Она присела на край тротуара… Бесконечно усталая от ходьбы, словно прошла пешком всю Фридрихштрассе, пересекла Александерплац и еще прогулялась по Франкфуртераллее. На траве перед последним блоком двое играли в бадминтон, еще дети, оба в кожаных шортах, длинноногие, неуклюжие, с исцарапанными коленями. Из окна кухни женщина крикнула им:

— Уйдите с газона, сопляки, сколько можно говорить.