Франциска Линкерханд

Утром скомканная простыня лежала на полу, меня прикрыло небо, оно было голубое, как стеганое одеяло на моей детской кроватке, я подтянула колени и улыбалась, сама не зная чему. Я была счастлива, как будто проснулась после того, как видела мой самый любимый сон… белая лестница, мы взбегаем наверх, легко, как на крыльях. Лестница, которая называется ожиданием… Теперь я окончательно проснулась, но душа все еще была полна этой радостью. Солнечные лучи скользили по моим коленям, и я рассматривала свои колени и ляжки, ногу, которую ты держал в своих руках… В этом году мне исполняется двадцать семь. Гладкая кожа, твердые, как прежде, мускулы, но пониже левого бедра метина, как уже побледневший шрам.

Летнее утро вечно молодо. Что такое десять лет для солнца, для деревьев, лишенных памяти? Голубые ели в нашем саду, яблони, отбрасывающие короткие фиолетовые тени… Я угасла, я трава и земля, мое тело ничего не ощущает, как мякоть зеленого яблока в листве. Я не должна думать о сочинении на третьем уроке. Я не должна слышать голос Вильгельма. Четыре, пять, шесть. Навязчивый голос. Вставай, можно упасть, но нельзя дать судье досчитать до девяти. Семь. Восемь. Закачались стебли, на траве серовато-серебристое мерцание росы. Вильгельм протягивает мне руку. Восемь с половиной, говорит он. Я должна некоторое время держаться за яблоню, но нокаут мне не засчитали.

Вильгельм опрокинулся навзничь, прижав руки к телу. Он лежит в траве и смеется: падать тоже надо уметь. На террасе ветер перелистывает страницы растрепанной тетради; на серой бумаге занимаются физкультурой манекены, демонстрирующие поколениям школьников самозащиту без оружия. Помоги себе сам, тогда тебе поможет бог, говорит Вильгельм. Этим летом мне семнадцать… О Бен, если бы еще раз вернуться к той поре, пробежаться босиком по нашему саду, по росе, к экстатической алой клумбе мака…

На каникулах Цыган был у нас, мы упражнялись на перекладине, на которой обычно выбивали ковры, у Джанго, когда он подтягивался, дрожали руки. Он был дерзок, но нежен и закрывал глаза, когда Вильгельм в парке изображал злого духа или агента в черных очках, который хочет тебя «убрать». Он думал, я для Вильгельма всего лишь боксерская груша, они обращаются к ней с назидательной речью, нанося одновременно жестокие удары. У Джанго сестры не было, и он не слышал подлинного текста, скрытого за боксерским жаргоном. Может, быть, сейчас он его услышал бы, с тех пор как ходит по городу со своим сыном, крепко держа его за руку. Тогда он закрывал глаза и кричал, этот рыжий варвар ее убьет.

Она учится не дать себя убить, говорил Вильгельм, но Джанго не мог расшифровать текст и утверждал, Вильгельм — клоун, с его проклятой рыжей головой, полной чертей и агентов, а девушке никогда не придется парировать удар в область печени.

Мы посмотрели друг на друга, Вильгельм и я, он положил мне руку на голову, и на мгновение лицо его стало мрачным и печальным, как в тот день, когда он швырял стаканы об стену.

Назад. Куда? В мир детства, который никогда не существовал… не в эту наивно ярко раскрашенную картинку, под никогда не остывающим солнцем с желтыми языками пламени. Эдем, которым мы никогда не владели… Но яблоки были, это точно, и брат у меня был… Теперь я часто вижу его во сне. Аэродром, реактивный самолет, Вильгельм на трапе, в меховом пальто, как тогда, перед поездкой в Дубну, он кивает или это ты поднимаешься теперь по скрипящим ступенькам? Мы идем друг другу навстречу, лицо, лицо, которое я в тот вечер видела в пивной, однако теперь, несомненно, лицо Вильгельма, он бледен, а на его пальто, на груди я вижу прожженные дыры. Потом все расплывается и исчезает, как обычно во сне, идем, идем и не доходим, и на площади бушует горячий ветер, и мне страшно, мы опаздываем, машина трогается, мы должны лететь, если мы сегодня не улетим, мы упустим что-то страшно важное. Мы: мой брат и я.

Где ты, Бен?

…В это июньское утро в Нейштадте я впервые за долгое время снова с удовольствием смотрелась в зеркало, мне хотелось работать, немедленно, своими руками немедленно создать нечто зримое и доступное испытанию… Дома надо бы строить так, чтобы от одной только мысли проектировщика воздвигались стены… или по меньшей мере чтобы по приказу, по желанию, переданному по радио, блоки и лестницы связывались, прилаживались, как будто они такие же легкие, как мячики на водяной струе… и я, homo ludens

[47]

[Человек забавляющийся (лат.).]

, заставляю их плясать… послезавтра или в следующем столетии, на стройплощадках с фантастической техникой, по сравнению с которой монтаж с помощью кранов и вертолетов будет представляться непосильным трудом, применявшимся в каменном веке.

Было еще очень рано, и я села у окна и набросала эскиз моего молодежного клуба, пятый или десятый, не считая каракулей на салфетках, на газетных полях, подставках для пива, но первый, который показался убедительным мне и должен был убедить Шафхойтлина. В доме был слышен плеск воды в раковинах. Один приемник кричал громче другого, Фредди Квинн, над Филиппинами разбился самолет, волнения в Конго, Браззавиль, инцидент на Генисаретском озере, повышенная опасность лесных пожаров. Кока-кола. Напалм. Фредди Квинн. Напалм. На мостовой разбилась бутылка с молоком. Время уехать отсюда, думала я, слушая Восток и Запад, лозунги и шаги, хлопанье дверей и музыку, которая мне не мешала. Резня в африканских джунглях, а также война в Азии мне тоже не мешали. В другой стране падали бомбы. Человек насвистывал в ванной. Маленькая Аннетта собирала клубнику в уленхорстском саду. Я натянула тент над внутренним двориком, где танцевали и играли на гитаре.

Порой я пыталась представить себе обугленные руки, но это никогда не были мои руки, черные, лишенные пальцев обрубки.