Франциска Линкерханд

Преуспевающий клан, сказала Франциска. Итак, три брата. Четвертого, если он существовал, Шафхойтлин не упомянул. Она прижалась головой к коленям Аристида. Среди листьев плюща шуршали ящерицы. Днем они грелись в лучах солнца на могильных плитах, их тельца, от маленькой змеиной головки до нервного кончика хвоста, украшали пятнистые полосы под цвет камней и мха, и глаза их, точно вкрапления кошачьего золота, мерцали на плитах… Сад за типографией, штокрозы, беседка, увитая ломоносом. Она вызывала в памяти картину сада. Тщетная попытка уйти от действительности: равнодушно взирала она на нечеткую фотографию предметов, утративших свое очарование.

Вдруг ей страстно захотелось утвердить день сегодняшний, каждое его мгновение, отрезать себе пути к отступлению. Я обменяю гостиницу на родной дом, подумала она.

Шафхойтлин присел на край цоколя. От земли, цветов, влажной травы исходил горький, усыпляющий аромат. Он вытянул ноги, откинул голову и высоко вверху увидел свод, образованный густым переплетением ветвей, и звезду, сверкающую в листве.

Франциска указала на небо.

— Там, к югу, видите, над городом свет. — Она говорила сдавленным голосом.

— Это пожар, — пробормотал Шафхойтлин.

Пожары летом так же неотвратимы, как мухи и тучи комарья. Вспыхивают они на старых брикетных фабриках, тлеют отвалы пустой породы, луч солнца, отраженный осколком стекла, воспламеняет сухие сосны. Он ни разу не повернул головы. Пожар. Работа в бюро. Его оставили наконец заботы и тревоги, он хотел одного — пусть продлится это мгновение, эта усталость, это приятное происшествие, покой, вдыхаемый им вместе с горьким ароматом.

— Это не пожар. — Она вспомнила путешествия ночью по железной дороге, кромешную тьму за окнами вагона, словно поезд мчался сквозь туннель, и чувство радостного ожидания, когда на горизонте возникал молочный, мерцающий свет, постепенно разливающийся по небу, предвещая приближение города, чужого вокзала, задолго до того, как поезд замедлит ход и мимо вагона проплывут фонари, шлагбаум и пригородные дома.

Впервые над новыми улицами она увидела сиреневую дымку и небо в отблесках многочисленных огней.

— Город. — Она была взволнована. — Господин Шафхойтлин, это город.

Шафхойтлин молчал. Пусть продлится еще немного эта темнота, эта листва, тепло ее дыхания, которое он ощущал на своей шее…

— Над этим — этим дурацким поселком, — сказала Франциска. — Послушайте, господин Шафхойтлин, мы не можем допустить, чтобы у нас отобрали проектирование центральной части города. У нас еще есть шанс.

— У нас, — повторил Шафхойтлин. — В тысяча девятьсот семьдесят втором, а по более осторожным оценкам, в семьдесят пятом. Десять лет.

Тогда мне будет примерно столько же лет, сколько ему сейчас, подумала Франциска.

— Через десять лет вы давно позабудете о существовании Нейштадта. — Он потерял звезду в гуще черной лакированной листвы. — В конце ноября истекает срок вашего договора. — Своим плечом он почувствовал, что она пожала плечами. — И вы вернетесь к Регеру.

— Нет, я останусь здесь. Вы этого не знали?

— Но, — глухо сказал Шафхойтлин, — когда вы это решили?

— Только что. Минуту назад.

Она встала, сделала знак Аристиду. До завтра. Заскрипели решетчатые двери. За оградой садоводства цвели розы. Бетонное полотно дороги расстилалось перед ними серым бархатом.

— Давайте стащим несколько роз? — предложила Франциска.

Минуту назад, думал Шафхойтлин. Необходимо ее предостеречь. Не поступайте опрометчиво. Хорошенько все обдумайте. Центр города — журавль в небе. Никакого обязательства не существует. Его охватил страх. Разве я ей обещал что-нибудь? Одна необдуманная фраза, и она уже надеется бог весть на что.

— Конечно, мы приветствовали бы такое ваше решение, — сказал он сдержанно.

Она стояла на цыпочках и смеялась. Шафхойтлин огляделся по сторонам.

— Но только одну, — прошептал он, перегнувшись через изгородь. Шипы исцарапали ему руку.

— Алая роза, самая алая из всех, — сказала она, — алая, как кровь, как плащ тореро на арене, как солнце на заре, как имена поэтов. Гарсиа Лорка. Маяковский. Неруда.

Она медленно вертела розу меж пальцев.

— Это сегодняшнее прощание. Фрау Крупкат опечалена… Вы купили ей цветы. — Она взглянула на него, и сердце его сжалось. — Украденные пахнут лучше, вы не находите?

Магистраль Восток — Запад пересекала две предполагаемые улицы. На канате, огораживающем строящуюся дорогу, развевались красные вымпелы. Дорожные рабочие поливали бетон, они были в резиновых сапогах на босу ногу. Из рукава, лежащего в стороне, струилась на песок вода.

— Я старше, чем вы думаете, — сказал парень с гранатовым крестиком. — Мне двадцать семь. А вам?

— Тоже. Скоро.

Он улыбнулся недоверчиво.

— Пять лет можете смело отбросить.

— Благодарю, — сказала Франциска.

— «Жерминаль» я читал еще в школе, но тогда это была тоненькая брошюра.

— Из соображении нравственности в издании, предназначенном для школьников, они изъяли все неприличные места.

— Я не потому читаю Золя, — отвечал он.

Франциска бросила взгляд через плечо. Самосвал все еще был на том же месте, где стоял четверть часа назад, у края котлована. Она видела руку шофера и газетный лист. Ей захотелось запустить пальцы в белокурые, вьющиеся на затылке волосы. В случае, если этот Троянович посмотрит сюда, оторвавшись от газеты, подумала она. Или просто так, потому что они цветом напоминают растущий на песке чертополох. Они беседовали о «Сне», который оба находили скучным. Слишком много святых. Но как он описывает шитье: словно всю жизнь вышивал ризы и сто́лы золотом, пурпурным и белым шелком. Вообще в работе он знает толк, почтительно сказал парень.