Страница 134 из 188
Солнце искрилось в красных камнях, и Франциска наклонилась, чтобы получше разглядеть гранатовый крестик, на самом деле — выпуклую грудь и шею, на которой крестик висел. Он доступен, он ждет, достаточно сказать: верните мне книгу, в среду вечером я дома. Она представила себе его объятие, твердые мускулы, его грудь, крестик, вонзившийся в ее кожу, и его лицо над своим. Ее смущало, что она могла себе это представить без страха и отвращения, как прежде. Забытая боль, которая теперь в ней затягивалась, была ясной и недвусмысленной, как внезапный острый голод после болезни, сумрачных дней, проведенных за опущенными шторами. Она ни от чего не отрекалась. Но почему? — спрашивала она себя. Почему теперь, сегодня? Что изменилось? Она прикрыла глаза, словно ослепленная солнцем.
— Вы не носите кольцо, — сказал он.
— Когда смотришь на ваши дороги, слезятся глаза. Гофрированная сталь.
Он сделал вид, будто тоже разглядывает серовато-белые полосы, простиравшиеся за канатами ограждения.
— Это зависит от бетона.
— Конечно. Или от сроков. Или бог знает от чего.
— Вы замужем?
— Ну да, — ответила Франциска невнятно.
Он погружал пальцы в песок, его мокрые ноги и икры под закатанными джинсами высохли на солнце.
— Почему же вы тогда не носите кольцо? — спросил он через некоторое время.
— Потеряла.
Они взглянули друг на друга, потом на небо, где как по заказу в этот момент появились три реактивных истребителя, точно выстроившиеся клином, за которым они наблюдали излишне долго. Ваша книга, сказал юноша. А Франциска ответила: «Ах, это не к спеху». И подумала: он действительно выглядит моложе, двадцать два, не больше.
Не спеша она прошла по стройплощадке к самосвалу. Из-за своей газеты Троянович сказал:
— Приятно наблюдать, как вы поощряете интерес Тарзана к литературе.
— Тарзана! — сказала она сердито. — Он, между прочим, не обезьяна.
Троянович уронил газету.
— Кто говорит об обезьяне? — возразил он озадаченно. — Дитя мое, неужели вы никогда не видели ни одного фильма о Тарзане? Молодой лорд, правда выбитый из привычной колеи, спит на пальмах вместо того, чтобы спать в палате лордов, но он благороден и красив. Не видели? И книг о Тарзане тоже не читали? Книги эти, милое дитя, составляли духовное богатство немецкой молодежи до сорок пятого.
— Ах, тогда, — сказала она протяжно.
Это «ах, тогда» он потом не раз услышит от нее, тон такой, словно она говорит: до нашей эры.
Да, тогда, отвечал он, и выражение его лица изменилось, это было давно, он не подумал, что она моложе, на несколько лет, число которых, однако, следует засчитывать вдвое, втрое, а то и вдесятеро, но каким образом? Ведь это же пошлость, именно это утверждает каждое поколение, это говорил еще старый Лукайт, мой дед, лежавший в окопах под Верденом, правда всего несколько недель, но он говаривал: паренек, это было все равно что много лет, и мой прадед, скакавший верхом у Марс-ла-Тура, и пан Троянович после неприятностей с рыцарским орденом… итак, она моложе, и какие-то книги ей, конечно, неизвестны (хотя с Тарзаном она могла бы столкнуться и позднее, по крайней мере в кино, за восточные марки на Потсдамерплатц), многие романы, фильмы, персонажи, события, которые ему хорошо знакомы, для нее всего лишь история, чего доброго легенда, если они относятся к тому периоду времени:
до сорок пятого.
— Но брошюрки про Буффало Билла я еще застала, а они были раньше. И бомбы.
Троянович наморщил лоб.
— Вы слишком много думаете о войне.
— Потому что она не окончилась. Ни на один день нельзя забыть о войне и гитлеризме. Руины в моем городе. Остов церкви святой Анны. Процессы. История Симона Визенталя, разыскивающего Эйхмана по всему свету. И поляк в лифте отеля «Амбасадор», слышавший нашу немецкую речь… Свастики на синагоге. Это было там, да. Но люди, которые в Терезиенштадте
[43]
[Чехословацкий город Терецин, в котором в годы гитлеровской оккупации находился известный концлагерь — Терезиенштадт.]
непременно хотели сфотографировать печи, — это же наши люди, причем довольно молодые. Снимок крематория в качестве сувенира… Сопровождающий нас чех в те годы сам был в этом лагере. Он ничего не сказал. Он, знаете ли, был очень вежлив…
Троянович молчал. Он открыл дверцу машины, Франциска села рядом с ним.
— В город? — спросил он. Но еще некоторое время сидел неподвижно, положив руки на руль, Франциска смотрела на него сбоку, пытаясь мысленно реконструировать его профиль, вписать в это не узнанное Шафхойтлином лицо другой нос, может быть более прямой и узкий, возможно с горбинкой.
— Нет ли у вас с собой вашей старой фотографии?
— Даже две. Одна нагишом, со спины, на медвежьей шкуре.
— Тогда вторую, — сказала Франциска.
Он нашел фотографию в потрепанном паспорте, между старыми билетами в кино, денежными купюрами, водительскими правами, разными заметками, марками об уплате членских взносов в добровольные общества: групповой снимок, десять молодых людей, некоторые с темной кожей, двое с узким разрезом глаз и плоским носом, китайцы, корейцы, камбоджийцы? Низкорослые, выглядевшие двенадцатилетними мальчиками рядом с негром в белом одеянии, напоминающем тогу. Другие, которые сидели или лежали, словно пародируя фотоснимок членов какого-либо союза, были в широких брюках и синих блузах членов Союза свободной немецкой молодежи, лишь один — в пиджаке свободного покроя по моде тех лет и с галстуком, повязанным широким узлом.
— Редакционный штаб. В дни фестиваля мы издавали газету… Марсель, Ким Кен У, Вальтер — теперь на руководящей работе в «Нойес Дойчланд», Рей Миллер, Мойзе, еще один Ким. А вот это Хосе, испанец, поэт божьей милостью. Двадцать пять лет за государственную измену. Рядом, — продолжал он сухо, — мой уважаемый брат.
— Главный редактор?
Итак, ей это уже известно.
— Нет, статс-секретарь и — скажу вам по секрету, леди, — ваш будущий министр.
— А вы водите самосвал, — сказала она. Троянович ухмыльнулся.
— Единственное, что мы ценим друг в друге: мы оба неподкупны.