Страница 132 из 188
— Вы делаете все возможное, я знаю, — сказала Франциска.
Он недоверчиво посмотрел на нее: нет, это не насмешка. Он не знал, как ему следует это понимать, молча смотрел, как она заперла бумаги в ящик стола, перекинула через плечо ремень сумки, подошла к шкафу, глянула в зеркало, пригладила брови, насторожилась, словно ее внезапно окликнули, и, держа пальцы у висков, подошла вплотную к зеркалу.
— О боже, — сказала она… Ее лицо растаяло, кожа сползла со скул, невредимым остался только лоб над глазницами. Когда-нибудь ты осмелишься войти. Что увидел Вильгельм на серой от ракушек стене? Она прослушала голос за спиной. Лучше бы подумала о том, как ты должна жить, сказал Вильгельм. Но ведь я это знаю, отвечала она быстро и пылко. Вильгельм засмеялся.
— Голова болит? — повторил свой вопрос Шафхойтлин.
Она воткнула Йорику в зубы цветок мака.
— Нет, ничего. — Она обернулась. — Господин Шафхойтлин, мне хотелось бы кое о чем вас спросить… — Франциска медлила. Шафхойтлин покраснел. Она искала наиболее точные слова для вопроса, который только что казался ей совсем простым.
— Достаточно ли этого? — переспросил он ее. — Чего именно?
— Того, что здесь, и вообще. — Она запнулась. — Как вы живете… Как проходит день, и другой, и год… То ли это, что вы себе представляли, когда только начинали?
Он смотрел на нее, не понимая.
— Где? В Нейштадте?
— Ах нет, — сказала она грустно. — В школе или еще раньше, когда вы осознали, что вы —
личность…
что вы пришли в этот мир и должны будете его покинуть, прожив шестьдесят или семьдесят лет, если не случится войны, рака, автомобильной катастрофы… итак, семьдесят лет, если повезет. И когда вы знали, что жизнь принадлежит вам, как вы хотели ею распорядиться?
Шафхойтлин молчал, зачем этот ни к чему не ведущий разговор, думал он, времяпрепровождение для двадцатилетних. Франциска прислонилась к шкафу и внимательно смотрела на него.
— Вы исходите из ложной предпосылки, — сказал Шафхойтлин через некоторое время сухо и в то же время радуясь, что она ждет его ответа, — что кто-то где-то может быть хозяином своей жизни и, следовательно, волен распорядиться ею всецело по своему усмотрению. Вы существуете не только для себя одной, а, скажем, для общества… В наше время… с тех пор как мы создали государство, в котором возможно, более того, необходимо личные интересы согласовывать с общественными.
— Да, конечно, — пробормотала Франциска. Она была разочарована. Он уклоняется, говорит общими фразами, не о себе. — Это не ответ, а программа.
Шафхойтлин заложил руки за спину.
— И хорошая программа. Вы настроены скептически. Почему? — Он видел ее лицо, как тогда, через глазок, когда она полагала, что никто за ней не наблюдает. Он беспокоился о ней. — Я принесу таблетки, у вас болит голова.
— Нет, нет, — сказала она нетерпеливо. — Спасибо, — помолчав, добавила она. — Я думала, понимаете, по-моему, так страшно, что у человека только одна-единственная, неповторимая жизнь и нет ни малейшего шанса начать ее сызнова и по-другому, если в конце жизни он убеждается, что прожил ее неправильно.
Так как он ничего не ответил, лишь поднял плечи, она подумала: для него не может быть и речи о неудавшейся жизни. И сказала, чтобы проверить: значит, вы довольны? И получила ожидаемый ответ: человек никогда не бывает доволен. Ну и отлично, холодно проговорила она.
Она выключила рабочую лампу, осмотрела комнату, не замечая Шафхойтлина, и вышла. Он последовал за ней по коридору. Она обернулась: ее глаза искрились гневом.
— Вы не доверяете мне, вы никому не доверяете, наверно даже самому себе.
Они шли через кладбище, мокрая трава хлестала их по ногам. Шафхойтлин раздвигал ивовые ветки, как занавес, сделанный из бус, и пропускал вперед Франциску, которая случайно коснулась его.
— Извините, — сказал он и увидел, что она, кого-то приветствуя, подняла вверх два пальца. Шафхойтлин посмотрел через ее плечо.
— Мой друг Аристид, — сказала Франциска. — Мы не можем с ним разговаривать и потому великолепно понимаем друг друга.
Черноватый мох делал более глубокими складки на скульптуре и покрывал, как плесенью, склоненную шею и перья на крыльях из песчаника. Безвкусица, нашел Шафхойтлин, благочестивая халтура. Она щелкнула своей не гаснущей на ветру зажигалкой, выбросившей длинный язычок пламени, и мерцающий луч света упал на лицо ангела. Довольно противная физиономия.
— Посмотрите на него. Сама кротость, верно? А ведь был замешан в небесном бунте… Держу пари, под целомудренным покровом у него наверняка есть копыто.
Шафхойтлин невольно бросил взгляд на потрескавшийся край ангельских одежд.
— Да погасите вы свою зажигалку, — сказал он раздраженно.
— Козлиное копыто, как у его шефа… — Она тихо засмеялась. — Вы уже догадываетесь… нахальный господин в шляпе с петушиным пером, в красном плаще, хромой, с черной бородкой и очень бледный… Но почему бледный? Он же весь был соткан из огня… ангел света, пока его не свергли.
Он мог лишь смутно видеть ее лицо. Выжидать.
— Свергли, — повторил он.
— Ибо он критиковал своего
господина.
Фактор, вызывающий беспокойство. Заносчивость… Библия замалчивает падение Люцифера; оно не вписывается в красивую историю сотворения мира и его творца, который вечером осматривает все сделанное за день и видит, что это хорошо… Ну а теперь, — сказала она, и плечи ее дрожали от сдерживаемого смеха, — теперь вы будете размышлять, что я хочу этим сказать, не так ли? Просто легенда, господин Шафхойтлин.
Она дважды заставила вспыхнуть язычок пламени и погасила его. Черты лица ангела изменились: казалось, он нахмурил брови, гримаса искривила губы, на шее пульсировала вена. Горячая от пламени зажигалка почти обжигала пальцы.
— Бензин хорошо пахнет, — сказала она. — Знаете ли вы некоего Трояновича?
— Статс-секретаря? Так, немного, по конференциям, — отвечал осторожно Шафхойтлин. Вероятно, она намекает на определенные связи, на полезное знакомство в министерстве?
— Ну, статс-секретаря я представляла себе несколько иным.
Он облегченно вздохнул.
— Вы имеете в виду директора завода синтетических материалов. Насколько я знаю, это его брат.
Она села на цоколь.
— Дальше. Вы можете предложить еще одного Трояновича?
— Главного редактора. Тоже брат, — отвечал Шафхойтлин.