Франциска Линкерханд

В пять, когда Гертруда ушла, он раскрыл папки с перепиской за прошлый год и обнаружил подшитое в ноябре письмо Регера с чрезмерно хвалебными рекомендациями. Фанфары. Слишком помпезно, подумал Шафхойтлин, слишком ярко, и весь этот человек слишком яркий, его внешность обманчива, ведь должна же она это заметить. Ее улыбка — растроганная, насмешливая, нежная? — когда он упомянул о рекомендательном письме в тот, Первый, день; она сидела там, на стуле, наискосок от стола, я принял бы ее за студентку третьего или четвертого семестра. Почему он отпустил ее именно в Нейштадт, в провинцию, если она такая одаренная, как он пишет: высокоодаренная личность. Может быть, расставание стало необходимым, так как угрожала опасность скандала? Каким чувством было продиктовано его письмо к шанхайцу? Регер именует его любовным уважением: к своей (слово неразборчиво) ученице.

Шафхойтлин захлопнул папку. Он не узнал ничего, что не было бы ему известно раньше, включая почерк, который позволяет себе господин профессор. Любовное уважение. Ну конечно. Пустой звук, широкий жест, все это хорошо знакомо. Письмо, где не содержится ничего, кроме тщеславия мастера, который, расхваливая свою ученицу, свое создание, по сути, занимается самовосхвалением.

Он сумел воспротивиться желанию говорить о Линкерханд, но не устоял перед искушением прислушаться к тому, о чем говорят в столовой или шепчутся сотрудники в коридоре: конечно, о ней, о ком же еще? И кого же, как не ее, имел в виду Кёппель, сидевший за соседним столиком и сказавший: она не остановится ни перед чем. Шафхойтлин, помешивая ложечкой свою диетическую кашу, беспокойно повернулся в сторону разговаривающих, из-за стука ножей уловил лишь обрывки фраз, касающихся особы, имени которой не было названо, которая все, решительно все сделает, чтобы обеспечить себе карьеру. Нет, это неправда, подумал Шафхойтлин. Статики за соседним столиком смеялись. Кёппель таинственно шептал: какой талант — с нужным человеком в нужное время. Дай ему в морду, услышал он откуда-то издалека голос давно исчезнувшего двадцатилетнего парня в застиранных бумажных штанах. Но его призвали к порядку. Шафхойтлин заглотал свое жидкое варево. Не обращать внимания, приказал он себе. Забыть.

В тот вечер ему вновь некстати пришли в голову те же мысли, когда Франциска сказала:

— Люди получают все, чего желают, и я получу свой проект, от вас, держу пари?

Шафхойтлин массировал руку. О проекте центральной части города, сказал он, окончательное решение еще не принято, поэтому надежда на получение заказа преждевременна. У него не хватило смелости взглянуть на нее, увидеть ее рот, ее улыбку, предназначенную для него, нужного человека, нужного здесь, в Нейштадте.

— Повлиять на исход дела не смогу, вопрос решается в окружных организациях.

— Но ведь вы архитектор города.

— Не более чем уполномоченный.

— Но ответственный, — сказала она резко.

Он вздохнул облегченно, хотя и разочарованно, но признаться себе в этом не хотел. Она не стремится его завоевать. Так как он плохо разбирался в женщинах, то имел лишь смутное представление о средствах, к которым они прибегают, чтобы сделать мужчину сговорчивым и добиться вопреки его протестам выполнения своих безрассудных желаний: флирт или слезы, другое не могло ему прийти на ум. Ответственный, это верно, сказал он немного погодя, но связанный решениями, плановыми заданиями, объективными условиями. Он устал. Франциска болтала ногами. Да-да-да. Заигранная пластинка. Ответственный, но не имеющий права на самостоятельные решения, сказал он, объясняя вновь, в сотый раз, свое положение.

Франциска болтала ногами. Регер в своих письмах называл Шафхойтлина «мелкой душонкой» или «олицетворением посредственности», а в последнем письме было сочное выражение, сначала ее восхитившее, а позднее расстроившее, — «бегун на короткие дистанции». Только перечитав свой ответ, она заметила, что взяла «бегуна на короткие дистанции» под защиту, пусть осторожно (чтобы не вызвать неудовольствия Регера?), хотя, рисуя его портрет, она позволила себе ироническую витиеватость стиля, тем не менее без серьезного желания позабавиться и выставить его в смешном свете, она показалась самой себе школьницей, которая на фотографии достойной, хоть и скучной особы подрисовала усы, для чего? От этого, сколько бы ты ни старалась, человек не станет смешным: даже в котелке и с намалеванными пленительно-длинными девичьими ресницами он смотрит на тебя честно и серьезно, портит тебе игру, и в конце концов ты вынуждена повернуться к нему спиной.

Она спрашивала себя, почему она держит сторону Шафхойтлина, против своего учителя? Какое-то мгновение она стояла в нерешительности перед почтовым ящиком под зловонным дыханием зимнего ветра, гнавшего по улицам густой запах серы. Когда желтая крышка ящика захлопнулась, ей вспомнился один из вечеров последней осени: она шла, чуть согнув плечи, умышленно, как тогда, когда на них лежала рука Регера. По пути к своему блоку, крепко сжимая в кармане связку ключей, она ставила ему в упрек его упоение от собственных идей, от своего экспериментального бюро, концертного зала, аттракциона для туристов… Здесь, здесь вы бы не выдержали и трех месяцев… Попробуйте поработать, как Шафхойтлин, в районном городке, в роли начальника, еще не утвердившегося на своем посту, с горсткой работников, затравленного сроками сдачи многочисленных объектов, засыпанного заявлениями по поводу гаражей и садовых участков, жалобами на то, что не вывозится со дворов мусор, не вымощены улицы, не хватает детских яслей… Маленький человек в градостроительстве, игнорируемый академией, обходимый инстанциями, принимающими решения, без связей (без таланта показать самого себя), никогда не слышавший слова похвалы, никогда нигде не упоминаемый, ибо само собой разумеется, что он выполнит план первого, третьего, четвертого кварталов. Ибо мы просто строим жилища, подумала она, внезапно разгневавшись на Регера.

Она забыла, что сама выбрала Нейштадт, чувствовала себя обманутой, словно ее учитель не выполнил обещания.

Ты будешь.

Он предсказал ей будущее. Годы, проведенные у него, казалось ей теперь, были полны предвкушения радости, как в том из ее снов, когда она поднималась на холм вверх по лестнице, оставшейся в ее воспоминаниях снежно-белой из пористого, как бы пенистого, камня. Положение, в котором она очутилась теперь, ее озадачивало.

Я есмь.

Кто?

— Такова реальность, — громко произнес Шафхойтлин. Искушение, минуты сомнений миновали. «Я просто переутомился», — подумал он.