Страница 130 из 188
— Но история на этом не заканчивается, — продолжала она звенящим голосом. — Через много лет они встретились на агрономическом конгрессе в Москве, Вильгельм и тот юноша — пастух, ставший вице-президентом Академии наук, директором института и создателем установки для откорма крупного рогатого скота. Как вам это нравится?
— Ваш брат ведь, кажется, физик, — с сомнением произнес Шафхойтлин.
— Ну хорошо, если хотите знать правду: бедному мальчику еще не было восемнадцати, когда он убил своего отца, к сожалению — я говорю «к сожалению» лишь из драматургических соображений, — и не перочинным ножом Линкерханда-младшего, а самым обыкновенным топором. Отсидел положенный срок, подался на запад и завербовался в Иностранный легион.
— Это вы только что придумали, — заметил Шафхойтлин.
— Нет. Жаль, все начиналось так идиллически… Чудная пора детства! Луга вдоль берега, анемоны — или анемоны я тоже выдумала? — пастух со стадом коз… Да, я забыла об одной его слабости, он производил вивисекцию на жабах… — Она скомкала пергаментную бумагу. — Спасибо за бутерброды. Вот видите, люди получают все, что пожелают, правда иногда с запозданием, — сказала она смеясь, теперь уже над ним, так как он поднял брошенный ею комок бумаги, разгладил и сложил. Он сделал это машинально, по привычке, под взглядом глаз, его зачаровавших, ослепивших даже, глаз, которые меняли цвет от ярко-желтого до золотисто-коричневого. Для них он отыскивал эпитеты в никогда им не написанных письмах, во время езды в автобусе, за прополкой клубники, за расчисткой своего садика, только не за столом в кабинете: здесь долг был сильнее чувства, он мог (пока еще) сосредоточиться на своей работе и сразу начинал раскаиваться, что нарушил свой долг, если его внимание отвлекалось, то же самое он испытывал на совещаниях или при очередном просмотре газет за неделю.
Шафхойтлин не ведал, в лучшем случае лишь смутно сознавал, находясь как бы в полусне, как сильно он страдает и как глубока его боль. Какие-то муки еще можно было спутать с физическими недомоганиями, сердечную тоску с раскаленным шаром в желудке… Он подавлял возникающее в нем порой желание уяснить самому себе свое состояние. При этом он испытывал нечто вроде того, что ощущал перед тем, как решил предать гласности обнаруженные им мошеннические проделки в строительном комбинате: разлад между честностью и боязнью последствий, опасения нажить себе врагов и причинить вред другим или, как в данном случае, привести в замешательство и огорчить других.
Происшедшие в нем изменения его сотрудники заметили раньше, нежели он сам. Он стал несколько доступнее, разговаривал в менее жестком тоне, более тщательно выбирал выражения, а временами проявлял осторожное участие в делах своих подчиненных, не имеющих прямого отношения к их служебным обязанностям: розы для фрау Крупкат все еще обсуждались как сенсация. Приметы того, что он изменился (возможно, лучше бы сказать: некоторые его свойства проявились вновь), ни в ком не вызывали подозрения, что здесь замешаны причины личного характера, чувства, непозволительная связь. Подобное предположение, выскажи его кто-нибудь, показалось бы настолько абсурдным, что даже не вызвало бы в ответ ленивой остроты. В служебные часы и в присутствии других Шафхойтлин относился к Франциске, как к любому другому сотруднику: не любезнее и — по тактическим соображениям — не холоднее; поступать иначе ему запрещало чувство справедливости.
В те вечера, когда они оставались одни, он вел себя сдержанно, не делая никаких попыток сблизиться с ней. Он ждал, он надеялся обрести надежду, находил ее и вновь терял, так же быстро и неожиданно, как менялись настроения Франциски, непредвиденные скачки от одной темы к другой, лишенные, по мнению Шафхойтлина, всякой логики, так как он не мог уловить связи между ними, между всеми этими образами и впечатлениями, сменявшими друг друга с быстротой молнии. Он как бы ощупью охотился за хорьком, чья шкурка и зубы взблескивали и тут же гасли, он терял след и, одураченный, неуклюже поворачивался в полосе рассеянного, тусклого света.
Дома он казался себе загнанным и измученным, однако был зорким и внимательным и долго не мог уснуть: он восстанавливал в памяти их беседы, поправлял и отшлифовывал ответы, которые он на самом деле давал слишком поздно или не давал вовсе. Он ощущал прилив бодрости, чувствовал себя отвергнутым, осчастливленным и оскорбленным, еще и еще раз вспоминал происходившее, по-своему толкуя ту или иную фразу, интонацию, с какой она была произнесена, и свое объяснение (редко правильное) ее настроению в данный момент, сомнительному удовольствию от рассказываемых ею маловероятных историй, ее молчанию, которого он боялся больше, чем насмешки над собой. Ее молчание, его мучительные попытки завести разговор о Регере… собственно, это был монолог, ибо Шафхойтлин лишь подал реплику, как бы между прочим задал вопрос (письмо, написанное характерным крупным почерком, открыто лежало на столе): вы с ним очень близки? С выбором слов ему не везло. Сделанная с самыми добрыми намерениями попытка выказать свое сочувствие и настроиться по отношению к Регеру на миролюбивый лад, который все-таки, думал Шафхойтлин, сильная личность… Франциска хранила молчание: она уединилась в сфере, где Шафхойтлин просто не существовал.
Позднее ему казалось невероятным, что именно он прочел не ему адресованное письмо, правда всего лишь одну строку, но эту последнюю строчку он прочел трижды: обнимаю тебя, моя (далее стояло слово, которое он не мог разобрать). Острая боль в желудке. Моя… любимая? Возлюбленная?
Проснувшийся в нем Яго вытолкнул его в коридор. Новости из округа, сообщил Кёппель: академия проявляет интерес к Нейштадту. Академия? Шафхойтлин был неприятно удивлен. Академия — это господин Регер, сказал Кёппель тихо и, как всегда, улыбаясь. А Нейштадт имеет теперь известную притягательную силу для… И так далее. Сплетни. Нельзя допускать, чтобы он распространял слухи (ведь речь, несомненно, идет именно о слухах, надо надеяться), или лучше игнорировать…