Франциска Линкерханд

Ей было около сорока, начинающая седеть блондинка, прекрасный цвет лица, как всегда, она выглядела здоровой, несмотря на полный тоски взгляд, появившийся у нее в последнее время. Можно было бы предположить, что она предается благочестивым размышлениям, если бы ее не выдавала крайняя бледность лица, которой она была обязана поздно свершившемуся чуду — выпуклому животу, который сегодня вместо обычного белого халата обтягивало шелковое платье. Она уволилась, перешагнула Рубикон, халат упакован: от нее уже пахнет молоком и корицей. Мой муж так рад, говорила она. Он хотел ребенка, как… право, даже не знаю. Пятнадцать лет. Брак без детей, это… Мы так счастливы.

— Да, — сказала Франциска. — (А я каждый месяц дрожала от страха, считала дни, давала зарок: больше не позволю ему прикоснуться к себе.) — Когда вы снова приступите к работе?

— Муж говорит, для меня это слишком много, ребенок и работа.

Да. Франциска раздавила кусочек сахара в тепловатом кофе. Она была одурманена ароматом роз, томлением, исходящим от нежных цветов, окаймленных развернутыми листьями. Чудесные розы. Да, как искусственные.

— К тому же у нас все есть, — добавила фрау Крупкат. — Муж котельщик на комбинате, вдвоем мы зарабатывали тысячу двести в месяц, новая мебель, стиральная машина, в этом году купили автомобиль, правда подержанный, но в прекрасном состоянии, F-6, господин Крупкат его отремонтировал, поставил новую резину, покрасил, все после работы и наилучшим образом, вы же знаете, мужчины любят что-то мастерить, а уж он в этих делах так аккуратен, и в хозяйстве тоже душа-человек, но аккуратен — чтобы нигде ни царапины, он и виду не подаст, ах нет, чтобы когда слово сказал или тем более поругал, боже упаси, сам возьмет тряпку, щетку, он понимает: слишком много для женщины — работа, сверхурочные, домашнее хозяйство, и все у нее идет, скорее шло как по маслу, теперь будет по-другому, добрым тоном сказала фрау Крупкат, расставила в порядке тарелки и чашки, завернула розы в плотную чертежную бумагу и огляделась вокруг, словно в помещении, из которого только что все вывезли. Ничего не забыла?

— Вы пришли последней, фрау Линкерханд. — На тарелке одиноко лежал кусок торта с кремом. — Угощайтесь, прошу вас, — сказала фрау Крупкат. Ее подбородок дрожал. — Выпейте еще чашечку, кофе можно подогреть, я быстро, только одну чашечку…

Франциска погасила сигарету.

— Вам плохо? Боже мой, а я курю… какая я идиотка… Язваук отвезет вас домой…

Фрау Крупкат покачала головой. Она наклонилась над сумкой.

— Ведь это такая перестройка в жизни, — сказала она тихо.

Вечером в девять Шафхойтлин постучал в перегородку. В бараке они были одни. С шумом захлопнулся ящик стола, заскрипел отодвинутый стул. Франциска слышала рядом шаги и радовалась им, как идущий по темной улице человек радуется тени, промелькнувшей за последним освещенным окном. Шумели деревья. В полной тишине двигался вперед громоздкий корабль, на котором двое людей несли свою нелегкую вахту.

Она открыла окно — подышать свежим вечерним воздухом, послушать сверчков, их космический концерт, сигналы, подаваемые спутником, радиосигналы с неба и из травы. Три шага темноты разделяли две полосы света, падающие из окон на дорогу и живую изгородь. Шафхойтлин в своей комнате облокотился на подоконник.

— Кончайте работу, на сегодня довольно.

— Вы тоже еще работаете, я не устала, да и что мне делать дома?

Да, но, отвечал Шафхойтлин, то, что он сегодня отпускает ее с работы, она не должна рассматривать как… Он искал нужное слово, казался смущенным, она же быстро сказала: засчитайте мне это за завтрашний день. Он медлил с ответом. Значит, договорились? Не возражаю. Он ни о чем не спросил. Он никогда не спрашивал, для чего вам это нужно? Это мне в нем нравится, думала Франциска, скажи она это вслух, он бы оживился, возможно, а потом заговорил бы (о строительстве, о практике, о жизни), может быть, это пробудило бы в нем воспоминания о золотых пятидесятых годах, когда он слышал свист, а потом уже запоздалый грохот реактивных истребителей, воздушная волна ломала деревья, срывала кресты с часовен, крыши с бараков, и во всем этом, вероятно, видел гибель, которую они несут старому миру. Из двух освещенных полос их внезапно укоротившиеся тени исчезли, одна направо, другая налево.

Снова заверещали сверчки. Шафхойтлин облокотился на подоконник.

— Что вы хотели сказать?

Она улыбнулась вымученной улыбкой.

— Что-нибудь поэтическое насчет тихого и мирного вечера. — От окна она отошла в глубь комнаты.

Через минуту-другую к ней вошел Шафхойтлин. Он недовольно потянул носом. Вы что, бумаги жгли? Франциска отвернула гибкую лампу. Сигареты, новый сорт.

— Вы слишком много курите и слишком мало едите, — сказал Шафхойтлин. Он может предложить ей пару бутербродов, к сожалению, они немного зачерствели, зато с ливерной колбасой, которую сейчас можно найти только в деревне, у мясника в Уленхорсте, например, он сам ее делает с разными приправами…

— Ливерная колбаса! Дайте сюда, я умираю с голоду. — Она набросилась на бутерброд, как на неведомый плод, гранат из восточных сказок. Шафхойтлин стоял у чертежной доски и пристально на нее смотрел.

— Вас легко сделать счастливой, — сказал он, пытаясь придать своим словам иронический оттенок.

— Если бы вы знали, как мы когда-то завидовали детям, у которых был настоящий отец… я имею в виду отца, который каждое утро уходит на работу, берет с собой пакет с бутербродами, а, возвращаясь вечером, иногда приносит обратно бутерброд с ливерной колбасой… Ах, а пастушеские бутерброды?

О них он не имел представления, так как не знал парня, пасшего коз на лужайке у реки, которому всегда дивились юные Линкерханды, добивавшиеся его расположения, завидовавшие его пастушеской жизни и тому, что он не ходит в школу, венцом же этого счастливого существования и были как раз пастушеские бутерброды, его обычный обед. Вильгельм даже отдал свой перочинный нож за этот чудо-бутерброд: два толстых куска хлеба с тонким слоем топленого жира посередке…

Лицо Шафхойтлина помрачнело, он счел уместным заметить, что тот парень скорее заслуживает сожаления, а вся история с пастушескими бутербродами совсем не забавна (вопрос точки зрения!), Франциска кивнула и сказала, что эта история чертовски похожа на историю с королем, которому из того, что он в своей жизни ел, всего вкуснее показалась яичница в хижине бедного угольщика, а он ведь привык питаться ананасами и рябчиками.