Страница 128 из 188
— Потешьте лучше свой взор ландшафтом, — резко сказал Троянович, его раздражало то, что он обычно ценил в женщинах и отсутствие чего у большинства из них ощущал болезненно, а именно — деловитости, соблюдения дистанции, пусть даже там, где роль играют чувства. Чувство? Признание, каким пользуется сооружение с хорошими пропорциями. — И отвыкайте легкомысленно оперировать различными понятиями, — добавил он, казалось досадуя не столько на нее, сколько на себя. Но главное — на произвольное употребление нечетко сформулированных понятий. — Красота, например, — сказал он, склонившись над ее ногой и пытаясь ухватить пинцетом занозу, что ему никак не удавалось. — Красота, столь часто описываемая, воссоздаваемая, анализируемая, чьи приметы и действие многократно испытаны, по сей день не получила общепризнанного определения, в лучшем случае существуют лишь приблизительные попытки ее определить, в известной мере подкупающие, при более же глубоком изучении вопроса…
— Ну что, ухватили? — мягко спросила Франциска.
— Терпение, леди. Итак, подкупающие попытки, однако за всем этим фейерверком и модной фразеологией вы вновь обретаете старого Лаокоона, — уверенно продолжал он, быстро и ловко орудуя пинцетом и красивыми хромированными (или посеребренными?), но, к сожалению, затупившимися щипчиками, которые Франциска с удовольствием вместе с футляром выбросила бы в окно. — Я бы пошел дальше и готов утверждать, что после Лессинга и Бёрне ничего стоящего на эту тему не было сказано.
— Ну и что? Что из этого? Не думаете ли вы, что красота лучше воспринимается, если у нас под рукой есть ее определение, по возможности кратко сформулированное, в виде лаконичной фразы, которую наш профессор…
Внезапно она умолкла и повернула голову. Троянович осматривал окровавленную занозу.
— Солидная штука, не думаю, однако, что это наиболее рациональный способ очистки от мусора строительной площадки. Извините. Ваш профессор…
— Шинкель (бог знает, чем он заслужил право на эту фамилию
[42]
[Schinken — по-немецки ветчина.]
), профессор Шинкель диктовал нам: красиво то, что наиболее полно соответствует своему назначению. Шинкель, — иронически воскликнула она. — Он изобрел формулу, но за всю свою жизнь не построил ни одного приличного здания.
— Позвольте, — прервал он ее, — я не настаивал на определении и уж меньше всего — на механическом применении незыблемых правил…
— Ах так, почему же вы тогда спорите со мной?
— Я последний, кто спорил бы о вкусах, ибо в конце концов все это сводится к вкусу. По-моему, каждый может…
— Каждый, но не я? Почему я не могу назвать что-либо красивым без того, чтобы не подвергнуться критике с вашей стороны?
Он был неприятно удивлен ее враждебным тоном, пытался объяснить, что возражает только против определения красоты, и, так как она молчала, добавил: о критике не может быть и речи. Она молчала. Почему? У него действительно не было желания ломать себе голову над причинами ее дурного настроения. Несмотря на это, его слова прозвучали как извинение, он сам это слышал, когда повторил, что вовсе не думал заниматься придирчивой критикой, ибо поддался слабости поучать (которую знал за собой), обвиняя себя в педантичности, он тем не менее клял комическую и непривычную роль человека, приносящего женщине извинения за ее дурное настроение.
Она смотрела мимо него, на площадь с разваливающимися лачугами, на манежный круг, посыпанный грязно-желтыми опилками, деревянную стену, перед которой валялись наметенные ветром обрывки плакатов, видела облака дыма на горизонте, три из них цвета охры над невидимыми отсюда трубами старой брикетной фабрики и одно белое — беззвучно плывущее в небе.
— Здесь мы построим центр города. — (Его она больше не слушала.) — У нас есть шанс… я имею в виду город или Шафхойтлина с его группой. Если проект не обкорнают в округе, не вмешается институт в Берлине или какая-либо важная персона, призванная решать задачи более сложные, нежели жилищное строительство… «Мы» — я сказала так по привычке, извините, это было неправильно и легкомысленно. — Она рассмеялась и продолжала: — Вы и педантичность? Скомканные газеты, окурки и обгоревшие спички на полу, небрежно разбросанные повсюду кучки пепла от сигарет, прикрученная проволокой дверная ручка, часы, болтающиеся, как талисман, на зеркале перед кабиной водителя… Ой, я опаздываю! Шафхойтлин! Где пластырь? — Она поблагодарила и вышла, он наклонился над освободившимся рядом сиденьем, чтобы закрыть дверцу машины. — До завтра, — сказала она.
— Да. До завтра, — отвечал Троянович.
Она не хотела хромать, пока он смотрел ей вслед, и шла не хромая. Припадать на ногу она разрешила себе лишь по дороге к бараку, идя через кладбище, где приветствовала каменного ангела. Добрый день, Аристид. Добрый день, моя безмолвная любовь. Она помылась в туалете, помещении без окон, с деревянной перегородкой, над раковиной, на которую налипли остатки кофейной гущи, светлые, каштановые и седые волосы.
Язваук встретил ее возбужденно и защебетал:
— Старик совсем спятил. Быстрее переоденься, ты еще успеешь. — (Сегодня чертежница отмечала свой уход с работы.) — Пятнадцать чайных роз, и-зу-ми-тель-ных. Новой сотрудницы не предвидится, нам придется работать сверхурочно, это же катастрофа. Желтые розы от старика, да, и он сам их купил, я же говорю, он спятил.
Шафхойтлин дарит цветы. «Как мило», — заметила Франциска, стоя за полураскрытой дверью платяного шкафа.
— Ты прелестно загорела, — заметил Язваук, который не подсматривал, но и не отводил взгляда с интимностью дамского портного.
— Я была на стройплощадке.
— Два часа, двадцать три минуты и пятьдесят четыре секунды — спорим, старик точно засек время. Будь осторожна со своей кожей при таком ветре. На стройплощадке… Зачем тебе это?
— Ах, Мориц… — сказала она.
— А потом тебе, женщине… среди этих мужчин, говорят, они неотесанные, но славные люди и прилично себя ведут — все это пустая болтовня. — (Он вспомнил свою практику, работу на стройплощадке, которая для него ассоциировалась с купальней, пропахшей хлором, и школьными товарищами, они сталкивали его в воду и окунали с головой.)
— Меня там еще никто не шлепал по заднице, — сказала она холодно.
Фрау Крупкат налила ей кофе.
— Эти чудесные розы, — сказала она, — от коллеги Шафхойтлина, можете себе представить?