Франциска Линкерханд

Троянович сжал губы. Он не подал виду, что узнал их, что видел лицо Шафхойтлина, беззащитное и до такой степени обнаженное, что оно казалось оскальпированным. Картина запечатлелась в его памяти, хотя он давно позабыл ее или из скромности постарался утаить от самого себя. Первую боль, которую причинила ему возлюбленная, он даже не воспринял как боль. Он не принимал в расчет безрассудных чувств, таких, как ревность, и, даже будь он влюблен, не нашел бы никакого повода для ревности, ни в нетерпеливом жесте без тени нежности — дружелюбие и только (люди говорят о профессиональных делах, их мнения не совпадают, с чем-то они не соглашаются, она оживлена, потом нетерпелива, берет его за руку — да послушайте же вы! — пожимает ему руку невольно и без всякого умысла, думая — об этом говорит выражение ее лица, — думая лишь о деловом, совершенно не заботясь о том, что в это время творится в душе другого, для которого ничто уже более не происходит непреднамеренно, ибо в каждом прикосновении, взгляде, настроении, даже в цвете ее блузки, в красной или черной ленте он ищет и надеется увидеть какой-то смысл и значение), но именно то, что внесло бы успокоение в душу влюбленного, для Трояновича послужило поводом проехать мимо фрау Линкерханд, как мимо незнакомого человека.

В том, что два дня спустя она сидела в его кабине, виновата была его вежливость, отнюдь не непоследовательность. Еще издали он узнал ее волосы и клетчатую мужскую сорочку среди группы дорожных рабочих, до пояса обнаженных, босых или в деревянных башмаках и портянках, с загоревшими почти до черноты плечами. Он высыпал свой груз щебня и развернулся. Ему навстречу, неся сандалии в руке и хромая, шла Франциска, подавшая знак остановиться.

— Вы обратно в город? Подвезете меня?

Он молча отворил дверцу кабины. Рабочие смотрели на них.

— Сегодня с дворцовой гвардией?

— Они прокладывают нашу восточно-западную трассу.

Франциска высунулась из окна кабины и кивнула молодому человеку, кивком же ответившему ей. Его волосы, вьющиеся за ушами и на затылке, выцвели на солнце и стали почти белыми, а на груди на цепочке болтался гранатовый крестик.

— Он прочел всего Дюма. Теперь читает Золя. Я обещала ему «Жерминаль».

— Не забудьте, — сказал Троянович.

— Нет, конечно.

Франциска насторожилась, увидев холодное выражение его лица, и спросила себя, что она опять сделала неправильно.

— Итак, он читает Дюма, — сказал через некоторое время Троянович. — О чем еще он вам рассказывал? Вероятно, грустную историю: подружки нет, всегда в пути, ночи в вагончиках, пивная, изредка кино, к счастью, есть Дюма, несмотря на это, он в чем-то ощущает недостаток, иногда он этой бродячей жизнью просто пресыщен…

— Пресыщен? Нет, ему нравится его образ жизни, он еще долго не устанет бродяжничать. Подружка? Во всяком случае, постоянной нет, иногда встреча с девушкой, если так получается, но о женитьбе не думает.

На нее произвел впечатление парень с амулетом на груди — впечатляющей груди — или, может быть, его жизнь, которую Троянович знал не хуже, чем города и дороги, встречавшиеся в ее рассказе, довольно точном, хотя и взволнованном (тоской, желанием?), о скитаниях по стране, о сооружении плотины на Балтийском море, об автостраде под Лейпцигом, о дорогах в Мекленбурге и Тюрингии, о жизни в вагончике, о субботних вечерах, о танцах раз в неделю, если вблизи оказалась деревня, о пьянках — они должны быть (говорит мушкетер), о воскресеньях, когда отсыпаются или как-нибудь проводят время: играют в скат, стирают носки, читают, — ехать домой незачем, да и не тянет; парня с амулетом, к примеру, ждет замужняя сестра, а может быть, и не ждет, если ее муж, зять этого парня, солидный человек, не желает ничего слышать о цыганском образе жизни…

Ее рассказ Троянович слышал краем уха, отчасти от рассеянности, отчасти из-за шума мотора, заглушавшего ее слабый голос. Но больше пищи для раздумий, чем сам рассказ, давали ему вливающиеся в ее монолог придаточные предложения, различные пожелания и ее взгляд сквозь ветровое стекло, устремленный на далекую точку в нескончаемой синеве горизонта. Он умолчал, однако, о том, что думает о желаниях, горизонтах и той далекой точке (всегда одинаково далекой и одинаково близкой). Там, где магистраль выходила на безлюдную площадь, он притормозил и открыл дверцу, молча, как и в первый раз.

— Спасибо, — сказала Франциска.

Она сделала несколько шагов по раскаленной сковороде-шоссе.

— Садитесь-ка назад в машину, — послышался голос рядом с ней. Она стала пораненной ногой на подножку, он подал ей руку. — Босиком через весь город… Объяснить толком, в чем дело, вы, конечно, не можете.

— Я, видите ли, тренируюсь: сегодня в роли римской матроны. Жена Брута поразила себя кинжалом в бедро и молча переносила боль, а жена Петуса…

— Так не пойдет, — сказал Троянович и улыбнулся. Она подтянула правую ногу. — Заноза еще торчит. — Франциска побледнела при виде пальца, покрытого запекшейся кровью, ногтя, отливавшего фиолетовым цветом, и кожи над ним цвета сливы. Потом отвернулась, сказав: очень уж неаппетитно.

Троянович порылся в своем портфеле, настолько потрепанном, что его можно было принять за наследие рабфаковских времен, и среди газет, блокнотов, кусков проволоки, порошков хины по соседству с термосом нашел изящный футляр (подарок женщины?) со швейными иголками, катушкой ниток, пилочкой для ногтей, ножницами и пинцетом. Он прокалил иголку. Нет, нет, сказала Франциска, пожалуйста, только пластырь, для маскировки, из-за Шафхойтлина, который никогда не отпускает ее на стройку без педантичных наставлений о необходимости соблюдать правила безопасности и остерегаться водителей грузовых машин и самосвалов. И все-таки, если она запаздывает, он уже видит ее раздавленной грузом, сорвавшимся с подъемного крана, попавшей под автомобиль, изнасилованной в сосновой роще.

— Думайте о жене Брута, — приказал Троянович, вонзив ей иголку в кожу. Он был, как обычно, в белой сорочке, но из-за жары ослабил узел галстука и закатал рукава до локтя. Франциска рассматривала его округлую руку, сужавшуюся к запястью: очертания кипрской вазы, подумала она.

— У вас красивые руки.