Страница 126 из 188
— Ну, ну, ну, — сказал Троянович, делая вид, что принимает ее слова за шутку, однако сравнение нашел неподходящим, библейские изречения здесь вообще неуместны, приведенные слова о пустыне он приписал кому-либо из пророков или древних властителей — Моисею, Соломону, Иеремии — ошибочно, об этом он узнает позднее: от Франциски, которая находится под впечатлением его эрудиции, порой даже подавлена ею, и потому теперь в восторге от его ошибки — бреши в этой крепостной стене знаний, и возможности со своей стороны его поправлять или даже поучать, и эту возможность она немедленно использует и с неменьшим рвением, словно речь идет о соглашении, предусматривающем прекращение испытаний ядерного оружия, начинает комментировать содержание изданных Моисеем законов, взаимоотношения Соломона и царицы Савской, Давида и жены его военачальника Урии. О богах, богинях, полубогах, нимфах и фавнах она рассказывала как о своих хороших знакомых и близких родственниках, когда-то казавшихся ребенку могущественными и всезнающими, теперь же видимых насквозь со всеми их причудами, трюками и фокусами. Перед букетом нарциссов она излагала легенду о юноше необыкновенной красоты, влюбившемся в свое отражение в водах ручья, умершем от страстной любви к самому себе и превратившемся в прекрасный цветок, а увидев в окне горшок с гиацинтами, вспоминала предание о мальчике Гиацинте, заколдованном друге детских игр Аполлона. Франциска бегло цитировала римских авторов, казалось, через плечо рыжеволосого человека, сквозь лупу, увеличивающую страницу до размеров мраморной плиты и надписи на памятнике, читала фразы из Цицерона, Катона, Горация, Вергилия, Овидия, Ювенала… Имена, всего лишь имена для Трояновича, паренька с заднего двора, окончившего только восьмилетнюю школу, затем неполную среднюю (из двух лет пребывания в ней большая часть времени была потеряна из-за воздушных тревог, бомб, службы в гитлерюгенде, эвакуации в Мазуры, бегства через покрытый льдом залив, трудного пути к дому, в крепость Берлин), и снова бомбы, служба в гитлерюгенде, арест и содержание под стражей среди подонков, потом спекулянт, ученик средней школы (полгода), несовершеннолетний крестьянин на пяти моргенах бранденбургского песка, активист Союза свободной немецкой молодежи, студент рабоче-крестьянского факультета, зачитывающийся Марксом, а не Катуллом: Катулла придется пока что отложить, почитаю позднее, а в ту пору, сама понимаешь, надо было заниматься многим другим.
Это Франциске ясно, она хорошо себе представляет биографию, характерную и для тысяч других (но это не ее биография), знает густонаселенные дома, задние дворы, так называемые садовые домики, на третьем дворе, но без сада (сама она никогда не жила напротив брандмауэра, никогда не играла под окнами кухни, на асфальте среди мусорных баков), и довольно хорошо представляет себе, преимущественно по книгам, социологический характер подобного рода биографий: беженцы, переселившиеся в большой город, отец — чернорабочий у Сименса, потом квалифицированный рабочий; мать — прислуга у господ — помолвлена (встречи с женихом разрешены два раза в неделю, выходной по средам и субботам, посетители на кухне нежелательны), ко дню свадьбы она уже на третьем месяце беременности; дедушка, сорок лет бывший батраком, и бабушка, которая в случае необходимости может каракулями нацарапать свое имя, Генриетта Лукайт, и отец отца, который уже кое-чего добился, он дежурный на железнодорожном переезде, в захолустье, полунемецком, полупольском городишке, где не останавливается ни один поезд, и, наконец, одна ясно очерченная фигура на фоне этого семейно-исторического мрака — вечно пьяный прадед, в свое время слывший чудилой и веселым собутыльником… все эти персонажи известны Франциске разве что по романам, романтическими остаются их семьи, окружающая среда, представить себе все это она может, но своими глазами она такого не видела. Я понимаю, говорит она, и тем не менее рассказ Трояновича ее удивляет, кажется, это говорит человек старше ее не на семь, а на семьдесят лет, многоопытный, познавший чуждую ей и суровую, действительность, которая лишь изредка пересекается с «ее» действительностью (например, ночи в бомбоубежище, голод, разграбление барж, тогда, в мае, у меня все еще стоит перед глазами Вильгельм, наверняка тоже участвовавший в грабеже, в изодранной одежде, он с видом победителя швырнул отцу большой кусок масла и крикнул: «Эти никогда ничего не понимают!»).
Задела ли она его своим мнимо библейским изречением? Нет, говорил он себе, вспоминая их разговор, до чего же он был противно болтлив, думал Троянович еще за рулем, потом улыбнулся: надо же, она гладит свои джинсы, и принял твердое намерение покончить, но с чем? — иными словами, уклониться от начала. Не искать встреч, избегая по мере возможности даже случайных. Дело вовсе не трудное, думал он, неоднократно на протяжении последующих недель проезжая мимо фрау Линкерханд, которая, впрочем, ни разу не была одна. Это облегчало ему выполнение наложенного на себя запрета — только приветствовать ее жестом, если она бросит взгляд на кабину водителя, но машину не останавливать, из кабины не выходить.
Несколько раз он видел ее с Язвауком (дама с левреткой) и часто, слишком часто с Шафхойтлином, идущим на полшага позади нее, слегка раскачиваясь, коренастым, угрюмым, лишь редко веселым, всегда с недоверчивым, подозрительным взглядом: ее телохранитель, думал Троянович. Он уже выглядит смешным… Но совсем не смешным показался он ему в сцене, увиденной им сквозь ветровое стекло, немой фильм, пятисекундный спектакль с двумя действующими лицами, разыгрываемый (если бы только разыгрываемый!) в конце главной улицы, на пустыре, где в июле и октябре организаторы массовых зрелищ устанавливают свои палатки и карусели, где располагаются циркачи, и разбросанный на арене песок, перемешанный с опилками, напоминает о манеже и наездниках, а пестрые куски ткани и картонные стаканчики — о ярмарке. Шафхойтлин стоял, повернувшись боком, почти спиной к фрау Линкерханд, которая в чем-то его убеждала, он качал головой, а она, продолжая говорить, коснулась его руки своей рукой, вот и все, что произошло.