Страница 125 из 188
Она достаточно хитра и никогда не даст ему понять, что видит его насквозь, по меньшей мере многое понимает, она молчит и улыбается, когда он скептически говорит о чувствах, отказывает, руководствуясь доводами разума, в какой-либо просьбе на диалекте, которого наслышался в пору летнего отдыха среди Мазурских болот, в тамошних дремучих лесах, на языке своей матери, которая, прожив сорок лет в Берлине, говорит, как давно-давно в Николаикене. Впрочем, от сыновей и мужа (он родился и вырос в Сувалках, но вот уже тридцать лет считал себя коренным берлинцем) понемножку нахваталась берлинского жаргона, но прибегает к нему лишь изредка, чтобы посмешить своих шалопаев. Мать у нас — как из хрестоматии, говорит ее младший сын, и вместо объяснения в любви добавляет: из очень старой хрестоматии, так что Франциске сразу представляются руки, передник, запахи — свежеиспеченного пирога, овечьей шерсти, из которой она вяжет куртки для библейского сонма сыновей и внуков, букетик лаванды в бельевом шкафу и шерстяное платье, в котором она по воскресеньям ходит в молельный дом то ли баптистско-апостольской, то ли анабаптистской секты. Вот лица ее Франциска никогда не видела, фотографии ее не имеется, поехать в гости невозможно, ибо Кройцберг находится по ту сторону, за стеной, оттуда фрау Троянович не выезжала сорок лет. Многоквартирный дом, где она живет, как бы стал ее селом, с соседями во дворе, на лестнице, магазинчиком в подвале. Катая белье, она без умолку болтает, пробует свадебные пироги, качает детские коляски, возлагает на гроб усопших еловый крест, украшенный восковыми розами. Это ее село. Правда, дома здесь повыше, сад, конечно, поменьше: полочки для цветов да горшки с луком перед кухонным окном. Курфюрстендам и Фридрихштрассе — две разные страны, ее мальчики — аргонавты, по возвращении домой они рассказывают легенды.
Там, где она, там и Николаикен, и потому не из упрямства, не из тоски по родному дому, не из неумения приспособиться она бережно хранит свой язык, ведь за истекшие годы она потеряла так много: девичью косу, сбережения на черный день, швейную машинку (куплена в рассрочку и не была полностью выплачена) и тем самым работу на дому в качестве перчаточницы. Пощаженный было Нимфенбург, погибший затем от взрывной волны, сгоревшие от зажигательной бомбы, угодившей в дом, мебель, кресла и то, что еще раз удалось приобрести, а под конец она еще потеряла зубы и тонкая талия отошла в область преданий (война позади, она голодала, война продолжается, хотя и без голода, и она наверстывает: два раза в неделю печет пироги, по воскресеньям торт и, несмотря на то, что за стол садятся всего двое, варит полный котел ботвы со свиным желудком, после сорока лет супружества она, хотя и не окончательно, потеряла своего честного мужа — он, правда, всегда находит дорогу домой, но сотни вечеров и много ночей проводит бог знает где, отец семейства без семьи, который вдруг отказался стареть мирно и безропотно, как она… Одиннадцать сыновей родила она, пять из них потеряла (невозместимая утрата), их отняли у нее фюрер, война, генерал Зима, генерал Венк и Берлин (рейхстаг), четверо в Восточной Германии, по ту сторону, говорит она, в ГДР — поправляет ее старый муж, вечный спорщик, как будто, изменив название, можно хоть на дюйм что-то передвинуть, приблизить или удалить (Тюрингия, Лаузитц так же далеко или так же близко, как Трептов или Нидершёнхаузен), как будто имя может облегчить ожидание или ускорить получение поздравительного письма ко дню рождения, семейной фотографии, открытки из Ялты или сделать излишним беспокойство об одном, другом, третьем и последнем, самом молодом, — малыше, который бездельничает на какой-то малоэтажной стройке в Нейштадте, где возводятся дома, крыши которых можно достать вытянутой рукой, этот малыш ростом сто восемьдесят девять сантиметров, из братьев самый высокий. О них он не упоминает, ибо нет пока разговора о личном, о Николаикене, лесах, где он проводил отпуск (населенных зубрами, лосями, комарами), и уж тем более о Кройцберге, Китце, семье, братьях, находящихся на востоке и на западе, их делах, должностях, успехах и о том, что только самый юный из них не занимает никакой должности и не добился успеха, что он, так сказать, заблудшая овца. Благодаря своей работе, которой он не нахвалится (физический труд на свежем воздухе!), он оказался крепче других, не нуждается в санатории, ему не угрожает инфаркт, здоров (приступы малярии не в счет), беззаботен,
доволен,
как он сообщает в открытке, присланной на пасху, и в письме, полученном к рождеству, и в чем он теперь заверяет фрау Линкерханд.
— Может быть, просто смирился, — сказала она.
Его взгляд натолкнулся на очки, застывшие черные выпуклые глаза насекомого. Он забыл цвет ее глаз (зеленые, карие? — подумал он вскользь), повторив:
смирился?
— но безмолвно, как вопрос, обращенный к самому себе, а не к этой упрямой особе, которая тем не менее ему отвечала, повторяя слова, вычитанные из какой-то древней книги:
— «Вы создаете пустыню и называете ее миром».