Страница 124 из 188
Ее глаза сверкали. Сейчас ей не надо было смотреть на него снизу вверх, их лица находились на одной высоте, и она не поддалась чувству робости, несмотря на рассеянное выражение его лица, рассеянное, но вежливое, и насмешливо кривившиеся губы. Ей настойчиво хотелось, чтобы он ее понял. История с висячей лестницей. Западное крыло, выхваченное из тьмы глубокоизлучателем под сенью защитного навеса. Благоговейное впечатление от взмывающих кверху ромбов в своде купола. Дополнительные задания, кропотливая работа, к примеру оконные детали (которых позднее никто не замечает, в лучшем случае воспринимая их в совокупности, дающей ощущение гармонии). Вообще эти проклятые окна, сказала она, в конце концов, они мои, однажды утром я вижу их при боковом освещении, они, скажем прямо, не потрясают, гордиться тут нечем, но тем не менее приходишь в хорошее настроение…
Но этого он не может (или не хочет) понять, кривит губы, пытается укрыться под маской непостижимой, нестерпимой заносчивости, что она воспринимает как явный обман, укрыться за своей мнимой тождественностью с водителем самосвала. Троянович. Кого он пытается обмануть? Меня? Самого себя? Во всяком случае, это посторонний, которого не сдерживают или не воодушевляют чувства, пусть даже сантименты.
— Вы не строитель, — сказала она. — Ваша работа, ваш самосвал со щебнем и бетоном, ваш руль не более как реквизит для театрализованной легенды… — Троянович зевнул, прикрыв рукой рот. — Вы играете роль, но не выдерживаете ее до конца. Уже ваша манера разговаривать, выражения, которые вы употребляете… все это слишком хорошо, слишком естественно, у слушателя, будьте уверены, это не вызывает уважения к столь способному самоучке. Или вы считаете меня дурочкой? Играть предо мной роль мелкой сошки, простого человека, которого ни с того ни с сего осеняют талантливые мысли… От-т-вратительно…
— Отвратительно, — сказал Троянович. — Ну хорошо. Что еще?
Она встала на подоконник. Он хотел уйти, но остался: из-за детской сандалии, в которой, словно клешни диковинного животного, шевелились пальцы.
— Шафхойтлин знает вас. — Она лгала без запинки. — Сначала он не был уверен… он говорит, вы сильно изменились.
Троянович осклабился.
— Не я изменился, меня изменила резиновая дубинка.
Примула, пришло ей на ум, вокзалы, Лертеровский вокзал?
— Он проболтался, это мне действительно неприятно, — сказал Троянович, огорченный настолько, что уже не мог скрыть своего огорчения, упомянул о статьях, которые фрау Линкерханд читать не стоит. Почему? Потому что они написаны чертовски плохо, в стиле пятидесятых годов, героическая халтура, или, точнее (так как речь идет о Сталин-аллее), кондитерская журналистика, — статьи, которые Шафхойтлин, чего доброго, вырезал и подшил.
— При его любви к порядку, — пробормотала Франциска, ничего не знавшая о статьях, якобы плохо написанных, древних (пятидесятых годов!), пожелтевших от хранения в архивах, свидетельства существования некоего журналиста Т. и прославленного — за какие подвиги, в каких словах? — Шафхойтлина. Она находила это невероятным. Герой и воспевающий его, их имена рядом на газетном листе: и надо же было ей стать сегодня свидетельницей встречи этих двух бывших…
Любопытство, которое вызывал в ней незнакомец, удовлетворение от того, что она его перехитрила, погасли.
Она не задавала вопросов. Когда Троянович начал уверять, что доволен, так как независим, на своем самосвале он хозяин, у него одно только желание — чтобы ему не напоминали о прошлом, она молчала, подавленная, казалось ощутив горечь утраты. Бывший. Она вдыхала аромат осенней листвы, хризантем, тиса, мокрого от дождя. Опустив веки да еще укрыв глаза защитными очками, пыталась быть слепой, чтобы лучше слышать. Он говорил без фальшивой бойкости, без пыла человека, вынужденного в чем-то убеждать самого себя. Его голос разочаровал Франциску, ей хотелось увидеть более мрачные краски, под шлаком и пеплом обнаружить поток красной лавы и ощутить что-то вроде подземных толчков, но при всем желании (ибо она все еще хотела, пусть даже с некоторыми поправками, видеть свое создание испытанным, отважным рыцарем, который не страшится ли черта, ни смерти) в голосе этого человека не слышалось ничего, кроме желания смотреть на себя со стороны, иронического отношения к жизни, которого он последовательно придерживался, да разве что происхождения из двух разных областей, диалекты которых смешиваются: берлинский, что для ее слуха городской жительницы звучал покровительственно дерзко (Берлин был еще рыбацким поселком, когда с нами поддерживал отношения весь мир), и восточнопрусский, гипертрофированный, различимый в медлительно-протяжных гласных, в отдельных диалектных словечках, которые он иногда употреблял в немецком литературном языке, Франциска хоть и замечала их, но оставляла без внимания… только позднее научится она по определенным словам из того или иного диалекта судить о его настроении, чувствах, в которых он не хотел признаться ни ей, ни даже себе…