Страница 116 из 188
Шафхойтлин вытянул шею, не желая упустить ни слова, он гладил ее волосы, короткий мягкий мех, и, сидя так, в неудобной позе, наклонившись вперед, с застывшим от напряжения лицом, слышал их голоса, словно радиоспектакль, доносившийся из соседней комнаты, через полуоткрытую дверь, их диалог перед шумовой кулисой,
небольшой зал, ночь, танцевальная музыка,
совершенно идиотский, по его мнению, диалог, и ему непонятный, так как он слишком поздно включился, в середине спектакля. Несколько секунд он был обеспокоен, когда Язваук говорил о каком-то связном… Тайная полиция? Таинственный связной — с кем?
— Великолепная фигура, — уверял Язваук.
— Ах. Да? — спросила она. — А я и не заметила.
— Она совершенно бесчувственна, — жаловался он своему бокалу. — Не заметила… Какие плечи! Какие бедра!
— И прелестный зад, — добавила она сухо. — Знаешь, что я думаю! Ты просто притворяешься, на самом деле тебя тянет работать налево.
Тут вмешался Шафхойтлин, которого неотвязно преследовала мысль о подозрительном знакомстве с упомянутым связным… Они озадаченно на него уставились, потом расхохотались, долго не могли успокоиться, покатывались со смеху, раскачиваясь на своих табуретах. В заключение к ним присоединился и Шафхойтлин, он понял, что смеются не над ним, был бы повод для смеха. Язваук прикрыл рукой рот и усики. Вопрос к армянскому радио, начал он. Шафхойтлин подхватил…
Он сам был больше всех потрясен своим поступком и своим успехом, побуждавшим его к рассказам о вопросах, заданных почтенному армянскому радио, которые он и слышал-то лишь краем уха во время перерывов на совещаниях и конференциях. Рассказывал он обстоятельно, но соль анекдота до слушателей не доходила, сначала потому, что он сам ее забыл или в свое время не понял, потом намеренно, с хитрецой, он был в ударе и смеялся над тем, что их смешили остроты, бившие мимо цели или обнаруживавшиеся слишком рано, а также над собственным, теперь уже притворным смущением. О да, нити у него в руках, этих марионеток он еще заставит плясать, их смех уже не вызывает у него головной боли и не будет мучить его завтра, когда он его услышит за стеной своего кабинета.
Теперь он даже радовался присутствию третьего лица, без которого он, возможно, давно бы потерял дар речи или начал расспрашивать ее и сам говорить о личном, о том, что осталось скрытым от нее в тот вечер на шоссе, говорить о себе — до той самой страшной минуты, когда он увидит учтивое выражение на ее лице и глазе, подернутые тусклой пеленой скуки, или будет унижен словом доброжелательного сестринского участия. Присутствие других делало его смелым: на глазах у многих ему казалось безобидным, беря бокал, коснуться кисти или обнаженной руки соседки. То, что он при этом краснел, не было видно в темно-красном свете этой адской декорации, Франциска же делала вид, что ничего не замечает, и не убирала руки, чтобы не сконфузить Шафхойтлина. Эти прикосновения не были для нее ни тягостны, ни приятны, разве что вызывали беспокойство серьезные усилия, которые он затрачивал на флирт. Зато по крайней мере он не играет в сердцееда или начальника в роли «я-ведь-тоже-всего-лишь-человек-настроения», или командированного, который в полуночный час готов использовать подвернувшийся случай…
Шафхойтлин в командировке. Она представляла себе его вечера, убогий номер в гостинице, пансион где-то на Розенталер-платц, Вильгельм-Пик-штрассе, Рейнгардштрассе, умывальник и под зеркалом в торжественном параде кисточка для бритья, зубная щетка, зубной эликсир, мыльница из желтой или серой пластмассы, на столе — клетчатая скатерть цвета брандмауэра в осенний дождь, тяжелая стеклянная пепельница и в ней окурок рядом с огрызком яблока, целлофановый шарик — смятая оболочка коробочки с таблетками, а у окна, напротив, кровать с отброшенным одеялом и его самого, сидящего на краю кровати в домашних туфлях, читающего протоколы совещаний или отпечатанный на гектографе основной доклад (если он ложится на кровать, он снимает туфли, возможно и носки, разглаживает брюки точно по складке и вешает на специальную вешалку для брюк, предусмотрительно захваченную из дому), итак, читающего при свете сорокаваттной лампочки под плиссированным розовым абажуром… а небо над городом окрашивается в ало-цикламеновый цвет, трамваи взвизгивают, в фойе театров слышится первый звонок, перед зеркалом девушки в туфлях на высоких каблуках вкалывают в прически-башни сверкающие пряжки, шелестят партитуры, под вежливо-учтивой бурей аплодисментов склоняется одетая во фрак спина дирижера, на мосту Вайдендамм и в домах на берегу зажигаются яркие огни, отражающиеся в черной воде, и звуки, издаваемые множеством шагов на тротуаре, сливаются в чавканье гигантской, прожорливой пасти… Без отвращения рассматривала она его красную шею, капли пота на висках, где уже начали редеть волосы. Можно делить и делить его на части, думала она, но всегда останется какой-то неделимый остаток. Возможно, раньше у него было другое, более приветливое и ласковое лицо (с болью и в муках доводилось ему сдирать с себя кожу), но, безусловно, никогда не было у него коллекции лиц, которые по желанию — многие говорят: по необходимости — можно было бы менять.
Теперь он вновь походил на молодого человека, который однажды вечером зашел к ней в комнату с заиндевевшими бровями под боярской шапкой, взволнованный своим приключением в белых дюнах и радостный, покуда не заметил, что стоит в луже растаявшего снега, и не замолк… это мгновение повторилось, стыдливое отступление, когда Язваук прощебетал:
— Почему вы наконец не перейдете на «ты»? — Он пододвинул им два бокала. Шафхойтлин молчал, потом поднял бокал, сквозь него посмотрел на свет.
— Налито как положено, господин Шафхойтлин, — сказала Франциска.
Они посмотрели друг на друга.
— За вас, Франциска, — облегченно улыбаясь, сказал Шафхойтлин, словно им только что грозила опасность утратить нечто большее, чем форму обращения.