Франциска Линкерханд

Раздался звон гитары, але-гоп, и бич, щелкнувший над головами, поставил на колени послушное стадо и затем вновь подбросил его вверх. Цирковой номер, сборище сумасшедших, думал Шафхойтлин. Потные лица казались ему тупыми, их взор обращенным внутрь, их улыбки кривыми. К чему все это? Он крепко держал свою партнершу, та трепыхалась как рыба, ей хотелось освободиться, уйти от его объятий, от его рук, скользивших по гладкой зеленой чешуе. «Ваши современные танцы». Это было ни к чему: ваши. Вы. Вы молодежь. Вы другие. Она согласилась. Из желания пощадить его, подумал он, но чувство недоверия быстро рассеялось, он видел полосу тумана над морским берегом, сплошь залитым солнцем, меловые скалы, жемчужного цвета дымку на горизонте, волны и бурлящую пену — белые губы, жадно целующие прибрежный песок… Юношей ему приходилось жить в палатке у моря, одному, о кемпингах тогда еще не знали, тоски по лагерной и кочевой жизни себе не представляли (тем более по жизни современных кочевников — с телевизором, предметами домашнего обихода в количестве, достаточном для индейского племени из ста человек, салоном из полотна и алюминиевых трубок и желанием быть блинке к природе, любезно готовой идти навстречу и доставить в жилую палатку нужную долю романтики). В поездах на ступеньках, крышах и буферах вагонов люди лепились, как муравьи на палочке, обмазанной клеем. Он ехал на велосипеде двести сорок километров до берега моря с палаткой, раскрашенной в маскировочные цвета, в зеленых и коричневых пятнах, военный трофей; отверстие, обожженное по краям осколком гранаты, служило окном и было аккуратно заделано пластинкой из плексигласа — тоже военный трофей, остаток расплавившейся застекленной кабины бомбардировщика — бабочки, пойманной на окраине города в перекрестье прожекторных лучей, огненных столбов и серного цвета.

Он разбил палатку на опушке леса, под дюнами, на должном расстоянии от таблички «Запрещено», наклонившейся над растущей на дюнах жесткой травой, но теперь уже не рычащей, а лишь вздыхающей заплаканными буквами. Прибрежные гвоздики дрожали на ветру. Цвел чертополох, его цветы раскрыли свои фиолетовые глазки, окруженные венчиком серебристых ресниц. Вечерами… силуэты сосен как надломленные зонты… нет, это были очертания холма у Остии

[39]

[Древнеримская гавань.]

. Сосны, пинии, он охотно рассказал бы ей о них. А вы? Вы любите море? Куда вы уезжаете на лето? Мы, мы остаемся дома. Уютно. Сад. Проводить отпуск где-либо дорого, особенно на взморье, и трудно в дождливые дни, дети ноют, их одолевает тоска… В прошлом году мы ездили на Гарц, приличный спокойный пансион, перед окном высокая скала, окаменелое грозовое облако, вечно неизменное…

Страх на паучьих лапках пробежал по его спине. Так вот живем. И некому пожаловаться. Палатка зарыта под холмами золотистого песка, дюны перемещаются, моря высыхают, и там, где бурлящая пена покрывала берег яростными поцелуями, теперь на потрескавшейся почве громоздятся отбросы моря, клубки водорослей, копыта животных, обломки кораблей, кости, янтарь, высохшие рыбьи глаза, раковины, утратившие свой нашептывающий голос… будто море больше не является чем-то существующим постоянно потому, что для меня оно — прошлое, думал он растерянно, будто вещи исчезают из мира потому, что я ими больше не владею… В июле она поедет к морю (одна?) в спальном вагоне поезда, следующего на курорт, увидит, как и он когда-то, водную гладь, зеленую, свинцово-серую, медно-красную в зависимости от освещения, небо, полукружие белоснежных скал, все это осталось. Но кое-что отсутствует, не вызывая ни в ком сожаления: пестрая палатка, юноша, босой, в коротких брюках из ткани для военной формы… Нет, жаловаться необходимо! Со всей силой своего возмущения он прижимал ее к себе, ее тело, приводившее в трепет его всего целиком, она была полностью погребена под его массивными плечами, он обнимал ее, свою безумно смеющуюся, бесконечно печальную, высокомерную, всезнающую, наивную, умную, неблагоразумную, сомневающуюся, верующую, дерзкую, нетерпеливую юность… легенду о своей юности, которую он сотворил в эту самую минуту и в которую теперь верил, чтобы поверить самому себе: я все могу изменить, все могу начать сначала. С молодой возлюбленной, произнес внутри иронический голос, но он его не слышал.

Когда танец кончился, он не осмеливался взглянуть на нее. От смущения говорил резко. Пошли в бар! Он взял ее за талию и посадил на высокий табурет у стойки. Лицемерно-простодушно она выразила свое восхищение силачом, двумя пальцами разламывающим на цирковой арене подкову.

— Какой вы сильный! — прошептала она. Что ж, хорошо, он улыбнулся. Такая уж она, ничего не поделаешь. Он почувствовал себя лучше. Они наблюдали за окружающими и разговаривали. О чем? Безразлично. Ее голос, ее улыбка, как в течение всего дня за перегородкой. Ее глаза цвета меда. Ее брови, воспетые персидским поэтом. Здесь приятные веселые люди, веселый полонез… змея со страшными узловатыми суставами, извиваясь, ползет по ступенькам вверх и вниз, на стульях и под столами… Коньяк подействовал на него как лекарство. Чудодейственная Франциска. Можешь продолжать, подсказывал ему желудок. Он в порядке, в форме, как сказали бы у него дома.

Ему ничуть не помешало появление Язваука, наклонившего через буфетную стойку свою римскую голову, прекрасный Мориц, расставшийся со своей длинноволосой блондинкой и рассказавший — для легковерных — путаную историю о возлюбленном или прощенном, некстати прощенном бывшем возлюбленном, о горилле, о волосатом снежном человеке, о боксере, чемпионе мира в тяжелом весе. Влажный блеск его глаз, стилизованные скорбные жесты произвели на Шафхойтлина впечатление, и его огорчала Франциска, отпускавшая пренебрежительные остроты. Бедный парень, казалось, он все это принимает близко к сердцу…

— Который час? — спросила Франциска.

— Третий, — отвечал Шафхойтлин.

— Уже?

— У нас есть время до четырех, — сказал он. Если она и дальше будет так много пить, через час она готова, подумал он, но не мог решиться ее остановить, призвать к умеренности, чтобы, чего доброго, не испортить ей настроение. И лишить себя надежды, услышал он в себе тот же иронический голос, проводить ее домой, возможно в ее комнату (она устала и от усталости нежна)… Как бы по рассеянности он взял ее бокал и выпил. Язваук провел пальцем по ее шее, вниз по позвоночнику.

— Нет, она не женщина, — произнес он печально.

Она повернулась и смотрела на лестницу.

— Знаешь, милочка, — сказал Язваук, — мы только что говорили о том, что ты не женщина.