Страница 114 из 188
, разбирали «Ифигению», рисовали красный, белый, розовый ночецвет и стирали с классной доски красный, белый, розовый мел. Они построили все плотины и все заводские трубы, привели в порядок все печи, уложили все трубопроводы, проделали всю геркулесову работу в мире, пока мы на большой перемене выбегали во двор, пили молоко, а на уроке танцев разучивали медленный вальс.
Она встала на цыпочки, никто уже не танцевал, и она могла разглядеть его лицо, но не глаза. Троянович больше ничего не говорил. Музыканты играли, как обычно, но тихо, на то время, которое нетрезвым рукам и губам требовалось, чтобы найти нужную мелодию, они отпускали в путь кларнетиста одного, по длинной пустынной дороге, по которой не осмеливались следовать за ним, по дороге слепых певцов и покинутых молодых женщин, ищущих своих мужей, мужчин, проклинающих дождь, голод и эту дорогу, исполненных страха и надежды, бредущих на израненных ногах, позволь нам вернуться домой, о позволь нам вернуться домой, дорогой всех черных и белых людей, несущих блюз на кончиках своих башмаков, в воде и водке, в почтовых ящиках и под подушкой. Он боролся, в мучениях, с дрожащими коленями взбирался вверх, втянув голову в плечи, словно чья-то рука пригибала его к земле, и жаловался каждому, кто хотел его слушать: пуст мой дом, и порой мне кажется, пуст весь мир…
Троянович сердито нахмурил лоб, словно бы оскорбленный непристойным зрелищем. Они вырывают себе сердце из груди. Внезапно девушка показалась ему выше, лицо ее более худым, жарким, страстно самоотверженным. Но в ней чувствовалось и какое-то внутреннее сопротивление. Нет, он вовсе не хотел быть свидетелем экстатического восторга, которого не понимал, более того, не разделял. Он понял, что ошибся, никто его не ждал здесь. Однажды она показалась ему трогательной, тогда днем, в субботу, когда наклонилась над своей сумкой, беззащитная перед лицом всех злых духов (ее лицо я мог бы прикрыть ладонью). Итак, ошибка, к счастью, ничего непоправимого не произошло. И все же он чувствовал себя чем-то растревоженным: промелькнувшей тенью, повеявшим на него холодком, мыслью о том, как легко ему удалось оказаться в стороне от этой и всяких иных историй.
— Что? — спросила она протяжно, хриплым голосом. — Он кое-что умеет, слышите?
Жидкие, почти недовольные аплодисменты. Кларнетист скорчил гримасу, он вспотел, и капли пота, как слезы, стекали с его висков и носа.
— Сожалею, на меня это не действует, — сказал Троянович.
Он смотрел на ее рот, на зубы между полураскрытыми губами, и на душе у него было так, словно в последнюю минуту он ускользнул от какого-то рискованного предприятия. Теперь он мог позволить себе повторить неудавшийся комплимент в измененной редакции, прозвучавший так: фальшивые драгоценности не идут к вашей мальчишеской головке, и сказанное еще украсил прилагательным — к вашей красивой мальчишеской головке, — и положить руку ей на затылок, проверить двумя пальцами форму ее головы под коротко остриженными волосами.
На подвальной лестнице появился Шафхойтлин.
— Он ищет меня, — сказала Франциска.
Троянович последовал за ней, неприятно удивленный этой поспешностью, словно ее ждал тиран отец (или ревнивый любовник?).
Между тем ему делала знаки и улыбалась молодая женщина. Троянович кивнул. Они вместо, подумала Франциска. Женщина, светловолосая, мускулистая, рослая, походила на баскетболистку. Она пожала Франциске руку. Он рассказывал ей обо мне… малютка тогда, ты знаешь, чуть не попала под мою машину… Они сидят за столом, в комнате, обстановку которой я не могу себе представить (книги, радиола, грациозные смуглые таитянки?), он углубился в газету, ты читала, спрашивает он, в М. строят спортивный зал, между прочим, сегодня я встретил эту, ты-знаешь-уже, Линкерханд, говорит он, острота напрашивается сама собой, они вместе смеются над девушкой, у которой две левые руки…
[38]
[По-немецки Линкерханд — левая рука.]
Франциска с сияющей улыбкой смотрела на Шафхойтлина, он медленно, чуть пошатываясь, спускался по ступенькам.
— Извините, — сказала она Трояновичу и его баскетболистке.
Шафхойтлин стоял на ступеньке, как на краю болота, испытывая скорее отвращение, нежели страх, в случае необходимости он, исполняя свой долг, перейдет болото вброд.
— Нам вас недоставало, — сказал он.
В прокуренной преисподней он не обнаружил ни одного знакомого, за исключением водителя самосвала и якобы школьного товарища Линкерханд, который скользнул по нему невидящим взглядом и отвернулся. Тем не менее Шафхойтлин чувствовал себя неспокойно, как иной раз по утрам, когда пытался восстановить уже стершиеся картины своего сна. Он силился вспомнить имя этого человека, чтобы увидеть лицо, которое тот, казалось ему, намеренно скрывал под маской драчуна.
Франциска пожала плечами.
— Понятия не имею! Какое-то польское имя.
— Но вы достаточно долго были вместе, — резко сказал он.
Она взглянула на него, и сердце его затрепетало, как пойманная птица.
— Идемте танцевать! — приказал он и решительно положил руку на ее талию. Он не знал, какой танец играют музыканты, но ноги его двигались в ритме, вывезенном Европой с Карибских островов.
Он женат, думала Франциска, этого следовало ожидать, мужчина в его возрасте… я, однако, не рассчитывала, на групповом портрете между возможными партнерами еще никогда не фигурировала супруга, а эта женщина из тех, которые ему нравятся, хотя и не рыжая, но крупная, очень крупная, настоящая валькирия, с длинными красивыми ногами, с этим нельзя не согласиться, и, безусловно, симпатичная — крепкое, сердечное рукопожатие — и наверняка дельная, несмотря на слабо очерченный подбородок… К черту, терпеть не могу эти светлые лица, похожие на сдобные булочки, не выношу это встряхивание руками, такое сильное, будто мы вместе только что выиграли футбольный матч. Две фигурки, барахтающиеся на зеленом поле, в полосатых костюмах, напоминающих заключенных, колорадского жука и к тому же дерущихся за мяч. Только этого не хватало. Она не могла не рассмеяться и прижалась лицом к пиджаку, поглотившему и смех, и вздохи… Если здесь и состоялся матч, то я проиграла его еще до того, как свисток судьи возвестил о его начале.