Франциска Линкерханд

Я была поражена, словно только что названное тобой имя бесповоротно сделало тебя частью реального мира, который я могу видеть, чувствовать, обонять, пробовать. Исходивший от тебя, несмотря на вечерний костюм, мыло, туалетную воду для волос, запах дизеля, запах водителя машины, постоянно имеющего дело с документами, анкетами, пропусками на завод, номерами машин, профсоюзными книжками, справками об уплате налога, ключами от зажигания, от входной двери, от шкафа… Шрамы на твоей шее, под правым ухом и по всему затылку я обнаружила позднее — вьюга маленьких белых рубцов. У них своя история, взамен которой я не могла придумать никакой иной: ни раны, полученной на войне, он слишком молод и не мог быть солдатом, ни несчастного случая или перестрелки во время схватки с бандитами или, может быть, какого-то происшествия, случившегося в послевоенные годы, взрыва, например, среди бела дня, во всяком случае чего-то необычного, выходящего за рамки обыденной, заурядной жизни, моей, скажем… Я не могла больше распоряжаться тобой. Я ничего больше о тебе не знала — в момент, когда ты мне представился, ты стал Неведомой Страной, непроезжей (уходящие годы оставляют после себя тяжелый опыт и густые, тропические леса воспоминаний), с трудом поддающейся исследованию, да и то не до конца.

Он произнес тост по-русски, насколько она могла разобрать в этом шуме. Они выпили. Франциска опиралась о стену, на которой, отражаясь от красного станиоля, мелькали блики огней. Чтобы увидеть кого-нибудь, ей надо стать на цыпочки и выглянуть из-под его руки, которую он все еще держал вытянутой, оберегая Франциску, хотя теперь в этом не было нужды, так как все танцевали или толпились вокруг музыкантов и ожидали кларнетиста, который, наклонившись над стойкой, рассказывал жене директора комбината анекдот, не отказывая себе в удовольствии довести до ее понимания самую соль остроты. В эту минуту, и как раз вовремя, барон Шульце помог ей сойти с табурета, расплатился и направился к ступенькам, а кларнетист ухмыльнулся, ну наконец, здесь он только мешал. Троянович смотрел им вслед. Шульце разрезал толпу, как щука стаю мелких рыбешек.

— Вы знаете его? — спросила Франциска.

— Мы интимные враги.

Щелчком он выбил из мятой пачки две сигареты самого дешевого и нестерпимого сорта, который ей когда-либо приходилось курить. Она чуть ли не задохнулась от кашля.

— Мужайтесь, леди, — сказал он. — Курите «Кенти» — прелестные сигареты. «Кенти» — это для мужчин, которые управляют жизнью. Кто курит «Кенти», не боится атомной бомбы.

— Вы работали в рекламе?

Он молчал и курил.

— В газете? — воскликнула Франциска.

— И там тоже, — сказал он недружелюбным, запрещающим дальнейшие вопросы тоном, который она уже знала, как и замкнутое лицо, дверь захлопнулась, и она оказалась по другую ее сторону. Так как он ничего более не говорил, а водку они уже допили и погасили окурки сигарет, она первой сказала: «Пойдемте!» — однако негромко или недостаточно решительно, во всяком случае, он пропустил это слово мимо ушей. И заговорил о ней, о фрау Линкерханд, о ее работе и, следовательно, о Нейштадте, который назвал пещерным логовом телезрителей, городом неиспользованных возможностей, — пример градостроительного краха, строго добавил он и так взглянул на Франциску, словно именно ее считал ответственной за этот крах. Протестовать было бесполезно: он тотчас же обрывал ее, повышал голос, хотя и без того говорил слишком громко, как человек, привыкший выступать перед классом или многочисленной аудиторией. Крах, утверждал он, ибо город не выполняет возложенных на него функций, не способствует, а препятствует развитию коммуникабельности, не объединяет, а разъединяет жителей, работающих в различных отраслях.

Ампутированный город! Он с силой выдохнул дым, с опозданием заметил, что забыл о Франциске, и протянул ей смятую пачку сигарет, а затем спичку, но рассеянно, не прерывая беседы, по существу представлявшей собой монолог, лекцию, рамки которой он раздвинул необычно широко, унесясь в далекое прошлое, в древний Вавилон, Афины, Рим, Византию, описал дугу сквозь века и страны, избрав из столиц нового времени (последнее он понимал исторически) Лондон, Берлин, Петербург, подвергнув попутно анализу такие важные процессы, как индустриализация, урбанизация, организация рабочего класса, становление революционных традиций, и в заключение вновь вернулся к Нейштадту — городу-спальне, сказал он с язвительным ударением на последнем слове. Его указательный палец целился во Франциску. Заметила ли она, как чутко реагирует язык, создавая для определенного явления словообразование, которое уже в себе самом содержит критику этого явления? Разоблачающее слово: за городом, который характеризуется подобным образом, признается право на выполнение только одной функции — он предоставляет жилище, место для сна, дверь, которую можно запереть за собой, возможность заняться давно известной игрой — в семейную жизнь, протекающую между столом и кроватью, не более.

Кларнетист брел в полусне через бар к своему месту, и люди уступали ему дорогу. Он едва держался на ногах. Волосы свисали у него на лоб и на глаза с красными прожилками. Некоторое время он тянул волынку и бездельничал, возможно со злости, от желания подразнить скучающую публику, затем из дымного воздуха выловил нужные ему трезвучия, лениво поиграл ими, отбросил прочь, и они, вылетев из его длинных усталых пальцев, взвились вверх и растаяли.

— Шафхойтлин тоже сдал, — сказал этот Троянович, знающий, казалось, всех на свете.

Кларнетист топнул ногой. Сейчас вы кое-что услышите… Франциска обернулась, словно ее позвали по имени. Поразительно чистый и глубокий звук пронизал шум в зале, и все ее существо трепетно откликнулось на этот призыв: да-да. Когда незнакомец говорил о Берлине, она не сразу поняла, зачем ему это понадобилось. Но, окинув беглым взглядом прошлое, увидела точку, где линии пересекались, Шафхойтлин, некий Троянович, две мысленно проведенные в системе координат линии жизненных путей, нацарапанные на карте страны — зоны, Восточной Германии, республики. Пути ветеранов лет тридцати — сорока, которые встречались на станциях Зоза, Брухштедт, Висмут, Сталин-аллее, Шварце Пумпе и встретятся вновь в Шведте, Боксберге и бог знает где, на какой-нибудь сегодня еще не существующей электростанции, в еще не проектируемом городе. Итак, точка пересечения: Берлин. Она не спрашивала когда. Когда же все-таки? Они знали друг друга еще в пору, когда мы переводили «Bellum Gallicum»

[37]

[«Галльская война» Юлия Цезаря (лат.).]