Франциска Линкерханд

Барменша через их головы обслуживала стоящих сзади, которые так кричали, словно они умирали от жажды, и, как кастаньетами, щелкали мелочью, которую держали в руках. В сутолоке пьяный толкнул Франциску и чуть не сбросил с табурета, но Шафхойтлин крепко ее держал, уже не сознавая, держит ли ее или сам ищет точку опоры. Взяв ее за плечо, он ощутил под пальцами трогательную ямку пониже ключицы, в то время как стойка и вращающиеся фонарики — головы людей кружились вокруг него, качались, уносясь куда-то вверх. Вдруг все остановилось, и он почувствовал, что ему дурно. Франциска соскользнула с табурета. Его рука повисла в воздухе, когда же он медленно, с запозданием обернулся, опасаясь нового приступа дурноты, Франциску уже заслонила чья-то спина и широкие плечи.

Ты вернулся и утвердил реальность своего существования вместо призрачного присутствия, которое я для тебя спроектировала (за цинковой стойкой, улыбаясь, будучи слегка пьяной, утомленной усилиями больше тебя не ждать), твое живое тело из плоти и крови, кожи, пахнущей потом и дизельным маслом, головы, полной мыслей, бьющегося сердца — вместо силуэта случайного прохожего на улице, графического наброска модели, у которой одни лишь контуры, белое, местами заштрихованное пространство, точки вместо глаз, геометрические линии вместо плеч и нет губ, с помощью которых можно произнести слово привета. Ты пришел и попросил у меня второй танец, зачем? Я уже не доверяла: ни себе, ни тебе. Возможно, это было написано на моем лице, когда я увидела тебя стоящим у бара. Он прочел желание в моих глазах, он сжалился… Я чувствовала себя так, будто танцевала в алых туфельках королевы. Простой любезности я бы тебе не простила… Когда он наконец начал говорить, голос его звучал жестко, то ли от досады, то ли от робости. Франциску удивило и позабавило провозглашение им сомнительного права на вмешательство в личную жизнь и его, Трояновича, уважение к границам чужих территорий. Она подняла брови и пробормотала: да, но? — испуганная серьезным выражением его лица.

Он сморщил лоб и смотрел на нее сверху вниз, как ей показалось пренебрежительно, и внезапно на нее нахлынула волна печальной неуверенности, ощущение вины, как раньше, когда мать делала ей замечание или, сидя во главе стола, молча наблюдала за ее манерами, мимикой, разговором, ожидая, когда Франциска из сотни возможных проступков совершит какой-либо один, от скуки, или от нетерпения, или из чувства рокового юмора, но всегда готовая понести наказание, словно между ними было заключено соглашение о ежедневно совершаемых прегрешениях и ежедневно получаемых упреках (ты слишком бледна, или: у тебя на лице странный румянец; под подушкой ты спрятала роман, который

мы

считаем для тебя неподходящим; ты неряшливо причесана; ты о чем-то умолчала, или: ты выболтала то, о чем следовало умолчать; тебя видели на улице с молодым человеком, которого мы не знаем; ты носишь красный пояс к голубому платью; ты бранилась и

его

имя упоминала всуе…).

— Вы понимаете, конечно, — сказал Троянович, — что этот назидательный вздор о невмешательстве я рассказываю потому, что готовлюсь к нападению… Порой я не очень активный наблюдатель того, что вы, боюсь, назовете судьбами, — и потому спрашиваю себя, почему, как нарочно, сухие педанты, трезвые, тяжелые на подъем или очень тихие люди, отцы семейств, принципиальные и знакомые с трудностями жизни, такие, как наш друг Шафхойтлин, внезапно теряют голову и попадают в сети капризной, своенравной особы.

Она остановилась.

— О нет, я не назову это судьбой и не заплачу от умиления, когда ваши старые, серьезные мужчины сходят с ума и начинают вести себя как глухари на току… Я нахожу это просто смешным, — сказала она с брезгливостью, противоречащей ее словам.

Он молчал. Франциска не смотрела ему в лицо. Обиженная и несчастная, сама не зная почему, она не могла выговорить то, что сказала бы другому: что она от души хотела бы никогда не поставить Шафхойтлина в положение, которое кто-либо нашел бы смешным или заслуживающим сожаления.

— Для вас это только каприз, — помолчав, сказал Троянович, — для него же катастрофа, называемая беспорядком. — Он не отпускал ее, и они стояли обнявшись и неподвижно, как пара, заколдованная во время танца. — Видите ли, он честный человек, который все подсчитывает, но не действует, руководствуясь расчетом, человек долга, добросовестно выполняющий свои обязанности, но не зараженный честолюбием чиновника… во всяком случае, насколько мне известно, он никогда не докучал миру какими-то особыми, якобы сделанными им открытиями… и я допускаю, что его семейная жизнь протекает так, как было запланировано, когда он женился, — впрочем, тогда он был членом Союза свободной немецкой молодежи, хотя уже вышел из этого возраста, она тоже, живая, веселая девушка, красивая, насколько я в этом разбираюсь, — и уже тогда почти наверняка было предусмотрено, что лет через десять у него будет приличный коттедж, книга записи домашних расходов и шестеро славных ребятишек…

— Четверо, — сказала Франциска.

— …итак, четверо воспитанных детей, аккуратно выполняющих свои несложные обязанности по дому и имеющих средний балл успеваемости в школе 1,5

[40]

[Высшая отметка в немецкой средней школе — единица.]

… Представьте же себе, каковы будут последствия, если человеку, никогда и капли в рот не бравшему, вы — я понимаю, лишь забавы ради — вольете в глотку бокал девяностопроцентного спирта. Простите. Мне с моими метафорами так же не везет, как и с комплиментами.

— Нет, у вас просто феноменальная способность принижать других, оставаясь чертовски возвышенным, — возвышенным надо всеми. Я действительно не понимаю, какое вам дело…

— Между мужчинами существует своего рода братство, которое… но в этом вы ничего не смыслите. И мне не нравится, когда я вижу, как начинают игру, в которой с самого начала предрешено, кто проиграет.

Он говорил спокойно, не насмешливо, как обычно, даже не раздраженно, и это огорчало ее больше всего. Он совершенно ко мне равнодушен… Она не была готова к боли, испытываемой ею при этой мысли, к возмущавшей ее боли, которую намеренно усиливала, чтобы наказать себя.

— И потому вы меня увели?

— Да.