Проклятый Алхимик

Потом медленно опустил трубку на рычаг, не попав с первого раза, и посмотрел на меня.

— Отказали, — сказал он. — Сказали, что спирта нет.

— А утром был?

— Утром я его заказал, и его отложили. — Гавриил сглотнул. — Ваше благородие. Он там был. Голос у него был такой… будто он не хочет со мной разговаривать.

Я поднялся из-за прилавка.

За окном по-прежнему было пусто, и от этой пустоты становилось всё неприятнее.

— Дед! — крикнул я в сторону крыльца.

Спина за стеклом не шевельнулась.

Я подошёл к двери и толкнул её здоровым плечом.

Дед сидел на верхней ступеньке. Газета лежала у него на коленях, раскрытая, но он в неё не смотрел. Он смотрел прямо перед собой, на улицу, и лицо у него было такое, какого я за три недели ни разу не видел.

— Дед?

Он не обернулся.

— Ты давно вышел?

— В семь, — сказал он.

— И что?

Дед свернул газету пополам. Потом ещё раз пополам. Разгладил ладонью сгиб.

— Ярило, — произнёс он наконец. — Ты когда-нибудь видел, чтобы человек через дорогу переходил, лишь бы мимо тебя не пройти?

Я молчал.

— За два часа много таких, — сказал дед. Я не придавал этому значения.

Гул я услышал раньше, чем увидел.

Он пришёл со стороны, где шла колонна людей.

Дед поднялся со ступеньки. Газету он положил на перила, аккуратно, будто собирался за ней вернуться.

— Слышишь?

Гул нарастал. Становились различимы отдельные голоса.

— В лавку, — сказал я.

— Ярило…

— В лавку, дед.

Мы вошли, и Гавриил, увидев наши лица, замер с чайником в руках.

А потом в дверь застучали.

Не постучали — застучали, ладонью, часто, без остановки. Гавриил дёрнулся к засову, и я поймал его за плечо здоровой рукой.

— Погоди.

Я подошёл к окну и посмотрел.

На крыльце стояла женщина. Одна. За её спиной улица была ещё пуста, но гул шёл уже совсем близко, из-за угла.

Я узнал её сразу.

Женщина с серым лицом человека, который не спал вторые сутки, и мальчишка лет двенадцати, красный, шмыгающий носом. У него стоял жар трое сутки.

Я дал ей жаропонижающее. Три капли в тёплой воде, трижды в день. Пять рублей.

Сейчас мальчишка был у неё на руках.

— Открывай, — сказал я.

Гавриил отодвинул засов.

Она ввалилась внутрь и сразу пошла к прилавку, не глядя ни на кого, и положила мальчишку прямо на столешницу, между весами и тетрадью учёта. Медная чашка весов слетела на пол и покатилась.

— Смотрите, — сказала она. — Смотрите, что вы сделали.

Я уже смотрел.

Лицо у мальчика было не красное, как три недели назад, а серое, с восковым отливом на скулах. Губы обметало. Веки полуприкрыты, и под ними виднелась полоска белка.

Я положил ладонь ему на лоб.

Взял за запястье, нашёл пульс.

Считал десять секунд и не поверил. Пересчитал ещё десять.

Сорок два удара в минуту. У двенадцатилетнего мальчика.

Я дышал: восемь глубоких вдохов, разделенных паузами. После каждой паузы я напряженно ждал: будет ли следующий вдох?

— Гавриил, — сказал я. — Часы на стену, я буду считать. Дед, воду и таз. Быстро.

— Что вы делаете? — Женщина схватила меня за рукав, за больной, и я даже не почувствовал.

— Когда он последний раз пил лекарство?

— Вчера вечером!

— Какое?

— Ваше!

Ну, в принципе, логично.

У меня сейчас в голове было много вопросов.

Она отпустила рукав, дёрнула застёжку сумки и вытряхнула на прилавок содержимое — кошелёк, ключи, платок. Из этой кучи она выхватила флакон и сунула мне в лицо.

— Ваше! Вот!

Я взял его левой рукой.

И понял всё за две секунды.

Бумага была нашей. Плотная, жёлтая, с обрезанным углом.

Шрифт тоже был наш.

Пробка сидела правильно. Уровень жидкости правильный.

А внутри было не то.

Я понял это ещё до того, как открыл склянку. Наш жаропонижающий состав имеет светло-соломенный, почти прозрачный цвет. На свету в нём можно увидеть тонкую взвесь у дна.

Она есть всегда, и я её не убираю: вреда от неё нет, зато по ней видно, насколько свежий состав.

Здесь жидкость была на полтона темнее.

Я вынул пробку и поднёс к носу. Тянуло сладким, тяжёлым, с горечью у самого дна, и от этого запаха внутри у меня всё опустилось.

Разница была огромная. Только объяснять её сейчас было некогда этой толпе.

— Воды.

— Несу.

— Гавриил, наверх, в лабораторию. Атропин, ампулы, верхний ящик слева. И шприц. Найдёшь?

— Найду.

Он рванул по лестнице через ступеньку.

Я расстегнул мальчику ворот и повернул ему голову набок. Дышать стало чуть легче, а пульс остался прежним.

Пульс замедлен. Дыхание слабеет. Пот холодный, при том что жара нет.

Случайная отрава так не работает. Так действует одно определённое вещество с определённым механизмом, и я знал какое.

— Он выживет? — Голос у неё сорвался. — Скажите, выживет?

— Да, — сказал я.

Гул за окном нарастал.

Улица заполнилась разом — как чаша, в которую льют быстрее, чем она принимает. От Соборной шли люди.

Она была настолько плотной, что заполнила всю ширину мостовой. Встретившийся на пути автомобиль не смог проехать и остановился у тротуара, заглохнув.

Они шли к нам.

В окне мелькали лица, и я цеплялся за них по одному.

Мужики шли агрессивно к нашей лавке.

Женщина в тёмном платке, повязанном по-старушечьи, скрывала её лицо. Мужчина в добротном пальто выглядел растерянным, словно не понимал, как оказался здесь. Рядом стоял молодой человек в рабочей робе, которую он не успел снять после смены, с грязными руками.

И почти в каждой руке было тёмное стекло.

Наши флаконы.

Они поднимали их над головами и трясли, и в окно бился уже не гул, а слитный крик, из которого выламывались отдельные слова.

— Травниковы!

— Отравители!

— Выходи, барон, мы еще тебя напоим, чем что ты дал нам!

Первый камень ударил в ставень второго этажа. Стекло не разбилось, пуля попала в раму. По всему дому прокатился гул.

Второй прилетел точнее.

Витринное стекло справа от двери лопнуло и осыпалось внутрь длинными кривыми осколками. Один прошёл в полуметре от прилавка, где лежал мальчишка, и воткнулся в половицу.

Женщина закричала и накрыла сына собой.

— Ставни! — крикнул я. — Гавриил, ставни закрывай!

Он уже скатывался по лестнице со шприцем в руках.

Ставни легли одна за другой.