Проклятый Алхимик

Осколок вошёл.

Ворон дёрнулся и ударил в ответ — наотмашь, локтем, и попал мне в скулу так, что в глазах вспыхнули белые точки. Я отлетел на прилавок, приложился спиной и сполз на пол.

Но осколок остался в нём.

— Не вытаскивай, — сказал я в темноту.

Он вытащил. Конечно, вытащил.

— Зря.

Тишина. Тяжёлое дыхание в трёх шагах.

— Что это было? — спросил Ворон.

Голос у него оказался обычный. Ровный, ничем не примечательный, как и лицо, как и пальто, и от этой обычности стало неуютнее, чем от любой угрозы.

— Сорок секунд, — ответил я. — Может, пятьдесят. У тебя сердце сейчас разгонится, потом собьётся с ритма, потом встанет. Ни боли, ни судорог. Работа чистая.

— Противоядие?

— Есть. — Я нашарил стену и сел прямо. — В лавке. Отсюда двадцать минут на машине.

Пауза.

— Значит, нет.

Он усмехнулся. Первый живой звук за весь вечер.

— Мальчишка, — сказал Ворон. — Пятнадцать лет. Ни одного промаха.

Он молчал. Дыхание сбивалось — уже пошло.

— Кто заказал Светлова? — спросил я.

— Какая теперь разница.

— Мне — большая.

Снова тишина. Секунд пять.

— Лично сам Костомаров, — сказал он наконец. —

— Почему сам?

— Потому что боялся, что старик заговорит. — Ворон качнулся; я услышал, как он опёрся о стеллаж. — А боятся так… те, кому есть что терять. Сильнее хозяина.

Он сполз по стеллажу вниз.

— Заказ с тебя сняли, — сказал он с пола. — Позавчера.

— Радоваться?

— Нет. Забрали наверх, в особую группу. — Пауза. — Я бы на твоём месте жалел, что не я его доделал.

Дыхание стало реже. Потом ещё реже. Потом прекратилось.

Я сидел в темноте, привалившись к прилавку, и слушал, как в трёх шагах от меня ничего не происходит.

А потом состав отпустил.

Разом, без предупреждения, как срывают одеяло. Мир вернулся на обычную скорость, и вместе со скоростью вернулась боль: вой в предплечье, звон в скуле и такая усталость, что я не смог поднять руку.

Девяносто секунд.

Уложился.

…

Проснулся я оттого, что в комнате было слишком светло.

Часы на стене показывали половину девятого. Обычно я вставал в шесть, а сегодня меня никто не будил, и в этом было что-то не то, но спросонья я не сообразил, что именно.

Сел на кровати. Повёл правой рукой и тут же вспомнил про ночь на Кожевенной.

Предплечье отозвалось от локтя до запястья длинной тянущей болью. Дед наложил повязку ещё в машине, без света вообще. Он сделал это на ощупь и затянул слишком туго. К утру пальцы онемели и двигались с трудом. Я разжал и сжал кулак несколько раз, пока не пошло покалывание. Значит, кровь идёт. Значит, руку сохраним.

Скулу тоже дёргало. Я потрогал — вздулась, но не сильно.

Умылся холодной водой из-под крана, стараясь не мочить повязку, и это заняло вдвое больше времени, чем обычно. Побриться не рискнул вовсе. Оделся тоже долго, потому что правая рука в рукав шла плохо и пришлось надевать пиджак сначала на неё, а потом уже подтягивать через плечо.

В зеркале на меня посмотрел бледный парень с ссадиной на скуле и рукой на перевязи.

Ничего. Бывало хуже.

Вниз я спустился в девять.

Лавка встретила запахом мастики и мокрой тряпки. Гавриил тёр прилавок — второй раз за утро, судя по тому, как блестела столешница, — и делал это так основательно, будто ему за квадратный вершок платили отдельно.

— Доброе утро, ваше благородие.

— Доброе.

— Я вас не будил. — Он не поднял головы. — Владимир Петрович велел не будить. Сказал, пускай спит хоть до полудня, ночь была такая, что…

Он не договорил, как обычно, и стал тереть усерднее.

Электрическая лампа под потолком горела на полный накал, хотя за окном было светло. Гавриил всегда её включал, когда нервничал: говорил, что при свете спокойнее.

Я обошёл прилавок и сел на своё место у весов.

Всё стояло как вчера. Ряды флаконов тёмного стекла на верхней полке, склянки с настойками на средней, порошки в бумажных пакетах на нижней. Медные чашки весов вычищены до блеска. Тетрадь учёта раскрыта на сегодняшней странице, и страница была пустая.

Через окно я видел кусок Центральной улицы: угол дома напротив, водосток, край вывески булочной. По тротуару прошёл мужчина с портфелем. Потом проехал автомобиль. Потом никого.

Дед сидел на крыльце снаружи, у самых дверей, и читал газету.

Для него вчерашние события — это так, пыль..

Он перестал тереть.

Не сразу ответил — сначала сложил тряпку вчетверо, потом отжал её над ведром, потом положил на край прилавка. Всё это заняло секунд десять, и все десять секунд я смотрел на него и уже знал, что услышу.

— Никого, — сказал он.

— Совсем?

— Совсем. — Он наконец поднял глаза. — Я в восемь открыл, как всегда. Ставни поднял, вывеску протёр, чайник поставил. Сижу. Никого.

Я откинулся на спинку стула.

За последние три недели у нас не было ни одного такого утра.

К восьми обычно подтягивались первые: кто-то за каплями, кто-то за порошком от головы, кто-то просто постоять и посмотреть на молодого Травникова, о котором по городу ходят разговоры. К девяти набиралось человек семь-восемь, и очередь заворачивала к двери. В понедельник Гавриил жаловался, что не успевает записывать в тетрадь, и просил завести вторую.

— Праздник какой-нибудь? — спросил я без особой надежды.

— Среда.

— Дождь?

— Сухо.

Гавриил помолчал и добавил тише:

— Я выходил на улицу. Два раза. Люди ходят, всё как обычно. Магазины открыты, булочная торгует. У Свиридова напротив очередь стоит, я считал — четверо.

Вот это было хуже всего. Люди были везде. Пуста только наша лавка.

Я посмотрел на дверь. Потом на окно, где по-прежнему ничего не происходило.

Люди не перестают ходить в лавку просто так. Они прекращают это делать, когда узнают что-то, чего ты пока не знаешь.

— Гавриил.

— Да?

— Телефон работает?

Он моргнул.

— Утром работал. Я по нему в аптечный склад звонил насчёт спирта.

— Позвони туда ещё раз.

— Зачем?

— Просто позвони. Скажи, что нам нужно четверть спирта, как договаривались. И послушай, что тебе ответят.

Гавриил вытер руки о фартук, снял трубку с рычага и покрутил ручку. Прижал к уху.

Я смотрел на его лицо.

Он сказал: «Барышня, склад Терентьева, будьте добры». Потом ждал. Потом сказал: «Это Травниковы, я утром звонил». И замолчал.

Слушал он секунд пять.