Страница 55 из 60
— Ладно. Слушай, коли просишь. Всё равно рассказывать больше некому, а тебе уже без разницы.
Дед у чана сидел не шевелясь.
— Этот яд я варил еще отцу твоему, я варил в девяносто седьмом., — начал старик. — Первый раз. Он тогда думал, что желудком мается, и пил мою же настойку от желудка. тОн Три года пил.
— Ты ему её и продавал.
— Продавал. Через третьи руки, но продавал.
Он сказал это ровно, как читают опись имущества.
— А три недели назад — тебе. Тот же корень, та же прошивка, только доза под мальчишку с разбитым ядром. Тут ошибиться нельзя было: у тебя ядро битое, оно само половину работы делает, и если переложить — умрёшь за час, а надо было, чтоб за сутки и похоже на припадок. Я считал трое суток.
— Считал хорошо, — сказал я. — Не сработало.
— Вижу, что не сработало. Второй раз в жизни.
— А первый?
Он помолчал.
— На себе.
Огарок затрещал и просел, и тень на стене дёрнулась.
— Ты спрашиваешь, кто заказывал. — Светлов перехватил револьвер поудобнее. — Заказывал Костомаров. Григорий Фёдорович. Инспектор Аптекарской.
Дед у чана резко поднял голову.
— Костомаров лицензию у тебя и отобрал, — сказал он. — Я помню.
— Отобрал, — согласился Светлов. — А ты, Владимир Петрович, никогда не думал, за что?
— За то, что напортачил.
Светлов тут мотнул головой.
— Нет, не за это
Он произнёс это без гордости. Просто как факт, который его самого давно уже не радовал.
— Он пришёл ко мне в марте, — продолжил старик. — С проверкой. Посидел, посмотрел книги, всё чисто. А потом сказал: «Антон Павлович, вы человек с руками. А человеку с руками бумага только мешает». Я не понял тогда, что он имеет ввиду.
— Он тебя не наказал, — медленно сказал я. — Он тебя купил.
— Он меня купил.
Светлов посмотрел на свои жёлтые пальцы, сжимающие рукоять.
— Без лицензии я никто. Ни лавку открыть, ни в артель наняться, ни рецепт выписать. Любой городовой берёт меня за шиворот и ведёт куда надо, и я не докажу ничего, потому что доказывать нечем. — Он поднял глаза. — А с бумагой у него в столе я живу. Работаю, ем, сплю в тепле. Только работаю на то, что он скажет.
Я молчал и считал не годы, а секунды. Он продолжал говорить, постепенно ослабляя хватку правой руки. Ствол его оружия уже не целился мне в лицо, а смотрел в грудь. Я ждал, когда он опустит оружие ещё ниже. Пузырёк в левом кармане, как я его положил, всё так же лежал горлышком вверх.
Рано. Ещё рано.
— Костомаров сам не решает, — сказал я вслух, чтобы он продолжал. — Инспектор третьего разряда не станет двадцать лет травить купеческий род ради удовольствия.
— Не станет.
— Тогда кто?
Светлов усмехнулся. Первый раз по-настоящему, и вышло это криво.
— А ты, я смотрю, и правда соображаешь. — Он покачал головой. — Ладно. Не только Мякишев над ними стоит. А еще куча лекарских родов.
— Семь, — повторил дед. — Ровно тогда Костомаров и ушёл из палаты к нему в торговый дом.
— Ушёл, — кивнул Светлов. — Только не ушёл он, Владимир Петрович. Его перевели. Как перевозят стол из одной комнаты в другую, когда так удобнее.
Я подобрался.
— Значит, Мякишев заказывал меня.
— Мякишев подписывал. — Старик посмотрел на меня очень внимательно. — А заказывал не он.
— То есть?
— То есть Мякишев твоего отца знать не знал в девяносто седьмом. Он тогда мукой торговал в Ставрополе и в приличные дома его не пускали. — Светлов дёрнул плечом. — Он это дело подобрал позже. Как подбирают чужой инструмент, когда прежний хозяин из рук выпустил.
В доме стало очень тихо.
— Кто был первый? — спросил я.
Он не ответил.
— Антон Павлович. Кто был первый?
— А вот это я тебе не скажу, — произнёс Светлов, и голос у него сел. — Не потому, что жалко. Потому что ты до него всё равно не дотянешься, а как только произнесёшь имя вслух — тебя закопают в ту же неделю, и меня следом.
— Ты меня и так сейчас закопаешь.
— Так это я. — Он поднял ствол обратно к моему лицу. — Я хоть аккуратно.
Вот теперь можно было бы.
Ствол пошёл вверх, а вместе с ним на полсекунды ушёл вбок — старик перехватывал рукоять, потому что рука уже не держала. Полторы секунды на реакцию, шаг влево, дед у чана вне облака.
Я не двинулся.
Не потому, что не успел бы. Потому что мёртвый Светлов не назовёт мне ни одного имени, а живой, может, ещё передумает. У меня в лавке лежала тетрадь дедовских рецептов, аннулированный реестр и ни единого доказательства. У этого человека в голове лежало всё.
Так что пузырёк остался в кармане.
— Не выстрелишь, — сказал я во второй раз за вечер, и теперь это было не наблюдение, а ставка.
— Это ещё почему?
— Потому что я единственный человек на свете, который видит твой узел и знает, из чего он собран. — Я говорил медленно, чтобы дошло каждое слово. — Костомаров тебя не вылечит. Мякишев тебя не вылечит. Тот первый, чьё имя ты боишься сказать, тем более. Все они двадцать лет смотрели, как ты гаснешь, и ни один не спросил, чем ты болен.
Он не отвечал.
— А я спросил.
— Я сказал, что ты спросил, — произнёс он. — А теперь я спрошу.
— Спрашивай.
— Как ты уцелел?
Он смотрел не мне в глаза, а куда-то в середину груди — туда, где у меня лежало ядро, и я вдруг понял, что он тоже пытается смотреть. Только видит серую муть, потому что видеть ему давно нечем.
— Трое суток, — сказал Светлов. — Я считал трое суток и не ошибся ни разу за двадцать три года. У тебя ядро битое, у тебя сопротивления нет. Ты должен был лечь в первую же ночь и не встать. — Он подался вперёд. — А через два дня по городу пошло, что молодой Травников на площади купца с того света вытащил.
— Вытащил.
— Как?
— Сварил зелье и выпил.
— Из чего?
— Из того, что нашлось на полках. Дягиль, экстракт белой омелы, мята.
Он замер.
Потом рассмеялся — сухо, коротко, с кашлем в конце, и револьвер на колене подпрыгнул.
— Дягиль, — повторил он. — Дягиль и омела. Ты мою работу разобрал деревенским дягилем.
— Не разобрал. Придержал.
— Всё равно не мог. — Смех кончился так же резко, как начался. — Восемнадцать лет мальчишке, книг не открывал, ядро вдребезги. Кто тебя учил?
Вот здесь и надо было ответить.
Я подумал ровно секунду — и решил, что не буду. Не из скрытности. Просто человеку, который держит в тебя ствол, не рассказывают того, что он потом сможет продать.