Страница 43 из 60
— Подсушу у печи, перетру в пыль, и каждая гранула сохранит память о растении. А память чистотела и пижмы — это умение брать чужое. Чистотел собирает, пижма держит.
Тоже пригодится.
Я срезал веток, завернул всё в тряпицу и пошёл к дому.
В лаборатории дед сидел на том же месте.
— И это заглушит следы от наших рук?
— Если обработать всё, к чему мы прикасались, — да. Порошок впитает магию, а потом рассыплется в обычную пыль. Через несколько часов её сдует ветром, и никто ничего не найдёт.
Дед покачал головой.
— Я много лет в алхимии, — сказал он медленно. — Думал, всё видел. А ты…
Он не договорил. Да и не нужно было.
Ну, конечно, но только в моем прошлом мире. Этот порошок использовали, преступники. А в этом не додумались.
Я высыпал растёртую массу на чистую доску и поставил сушиться у печи. За несколько часов у жара она дойдёт до нужного состояния.
Оставалось закончить остальное.
Дед поднялся со стула.
— А если тебя всё-таки поймают?
— На чём? Сам состав безвреден и быстро разлагается. Остаточный магический след мы заглушим порошком. Отпечатков не оставим — вон. — А замки? Смотри.
У меня есть одно приготовленное средство.
Я взял старый навесной замок, валявшийся в углу, капнул на скважину маслянистой жидкостью из флакона, подождал несколько секунд, вставил тонкий крючок и повернул. Замок открылся с лёгким щелчком.
— Теперь посмотри на поверхность. Видишь что-нибудь новое?
Дед взял замок, покрутил в руках, поднёс к свету.
— Нет, — сказал он. — Ничего.
— Если работать аккуратно, следы почти не остаются. А то, что есть, плёнка сглаживает.
— Хитро, — признал дед.
Я убрал флакон в сумку.
Вонючая смесь была готова. Я перелил её в три небольших непрозрачных стеклянных флакона без надписей. Каждый — размером с кулак. Этого хватило бы, чтобы обработать три торговых зала средних размеров.
К этому же времени подсох и порошок. Я осторожно перетёр его, пересыпал в коробочку и проверил, как он ложится на кожу и дерево.
Всё необходимое я сложил в сумку: флаконы с составом, флакон для замков, коробочку с серым порошком, перчатки и тряпичные маски.
Гавриил ужинал на кухне и с подчёркнутой сосредоточенностью изучал собственную тарелку.
— Куда вечером, ваше благородие? — осведомился он, не поднимая взгляда.
— Прогуляться.
— Понятно, — сказал он.
Пауза.
— Понятно, — повторил уже тише.
Больше он ничего не спросил.
Дед вышел из комнаты уже в пальто.
— Иду с тобой.
— Зачем?
— Город я знаю лучше тебя. И если пойдёт не так, один ты не выкрутишься.
Спорить было не с чем.
Вышли в половине двенадцатого.
Ставрополь к ночи затихал быстро. Фонари горели через один управа на что-то экономила. Брусчатка блестела после дождя.
Лавка Мякишева на Купеческой закрывалась в десять.
Мы зашли переулком, с задов. За воротами начинался узкий хозяйственный проход, и он упирался прямо в чёрный вход. Дед шагал и держал руки в карманах, с таким видом, будто гуляет тут каждую ночь после ужина.
Замок на воротах висел навесной. Он был из дорогого металла, ломом так просто не вскроешь.
Охраны никакой — а зачем, если жандармское в трёх кварталах и город с ладонь.
Я достал пузырёк и капнул в скважину три капли.
Впиталось мгновенно, почти без шипения.
— Минуту ждём, — шепнул я.
Дед кивнул, не отрывая глаз от переулка.
Через минуту я вставил в скважину обычный металлический пруток. Просто повернул. Замок щёлкнул и открылся без малейшего усилия. На металле не осталось ни царапины.
— Работает, — одними губами произнёс дед.
Я достал коробочку с серым порошком, отсыпал щепотку прямо на ручку замка и на место, где могла остаться жидкость. Порошок зашипел, пошёл лёгким дымком и исчез — вместе с отпечатками и магическим следом.
Мы прошли через двор к чёрному входу. Там запор оказался ещё проще — обычная внутренняя щеколда. Я капнул жидкость в щель между дверью и косяком, подождал, потом тонкой пластиной просто отодвинул щеколду. Минута — и дверь приоткрылась.
Внутри было темно. Пахло приторным полотёрным маслом — фирменный дух всех мякишевских заведений.
Я достал из сумки флакон с вонючей смесью. Дед взял второй.
— Пройдись по дальней стене. Медленно. И следи, чтобы на себя не пролить
Дед кивнул и исчез в темноте.
Я быстро прошёлся по периметру, обрабатывая полки, пространство под прилавком и вентиляционные решётки у пола. Жидкость испарялась почти мгновенно, оставляя после себя только тяжелый, маслянистый дух, который ещё через минуту начинал расползаться по помещению.
Первые секунды не происходило ничего.
Потом состав пошёл в реакцию с воздухом и сыростью старого дерева, и запах начал подниматься. Запах поднимался медленно, как прилив, и у нас есть пару секунд чтобы уйти отсюда живыми, так сказать.
К тому времени, как я закончил, дышать в помещении стало нечем.
Дед шагнул из темноты, зажимая нос ладонью, и кивнул. Готово.
Во дворе я достал коробочку с порошком и прошёлся по ручке двери снаружи, по створке ворот, по земле там, где мы стояли. Всё, что могло удержать наш след.
— На Речной? — спросил дед и откашлялся.
— Да
Вторую лавку, у рынка, мы прошли быстрее. Замок там висел новее, но справился за полторы минуты. Внутри дед уже не ждал команд — брал свою половину помещения и работал молча.
Ночной рынок стоял пустой и гулкий. Ветер тащил вдоль закрытых лотков обрывок газеты. Пахло рыбой и сырыми досками. Единственный фонарь на углу мигал с упрямой размеренностью старого чиновника, которому до пенсии два года.
Я сунул пустой флакон в сумку. Коробочка заметно полегчала.
Третья лавка стояла дальше всех, почти на выезде.
Замок на Заречной оказался старым, немецким, массивным. Я капнул жидкость щедрее — грамм двадцать. Ждал две минуты. Когда вставил пруток, механизм поддался с мягким, маслянистым щелчком. Идеально.
Внутри обработали за пять минут. Здесь было меньше полок, больше бочек и мешков — склад, а не торговый зал. Но запах въестся и в дерево, и в ткань, и в пыль на полу.
Когда мы вышли, я обработал порошком всё, до чего мог дотянуться.
Закончив с этим делом. Мы пошли домой. Завтра Мякишеву будет весело.
…
Первый доклад Савелий Кузьмич получил около девяти утра.