Страница 33 из 60
Мякишев рассмеялся и развёл руками, будто извиняясь за нелепость самой мысли.
— Присядьте, отдохните. Вы же весь день на ногах.
Крылов открыл было рот, чтобы отказаться во второй раз. Но что-то в глазах Мякишева подсказало ему, что разговор всё равно состоится, сегодня или через неделю.
— Один бокал. И всё.
Они опустились в кресла друг напротив друга. Мякишев взял бутылку, свернул пробку и разлил коньяк по бокалам. Щедро, на два пальца, не меряя.
— За успешную работу.
Он поднял бокал и слегка качнул им в сторону гостя.
Крылов отпил. Коньяк и правда оказался отличный — мягкий, с долгим тёплым послевкусием.
Мякишев откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и медленно покрутил бокал в пальцах, разглядывая, как ходит по стенкам жидкость.
— Скажите, Семён Карпович. Вы нашли нарушения у Травниковых?
Крылов поставил бокал на столик и посмотрел на него спокойно.
— Не нашёл. Всё в порядке.
Мякишев поморщился, будто ему подали не тот коньяк.
— Странно. Очень странно. Лавка три года не работала. Там должны быть хоть какие-нибудь нарушения.
— Лицензия действительна, препараты качественные, санитария соблюдена.
— Но лицензия-то старая!
Мякишев подался вперёд и поставил локти на колени.
— На имя прадеда! Разве это не нарушение?
— Требуется переоформление. — Крылов кивнул. — Я сказал об этом Травникову. Он согласился сдать экзамен завтра.
Мякишев замер с бокалом на полпути к губам. Потом медленно опустил руку и поставил бокал на столик, так и не отпив.
— Экзамен? Завтра?
— Да. У меня есть такие полномочия.
— Семён Карпович.
Мякишев заговорил мягко, вкрадчиво, понизив голос почти до доверительного шёпота.
— Вы же понимаете. Молодой Травников не готов. Он три года палец о палец не ударил. Как он сдаст?
— Это его забота, не моя.
— Но ведь если провалится — ждать ему полгода. И лавка на эти полгода закроется.
Мякишев выдержал паузу, разглядывая своего гостя.
— А это было бы правильно. Для города.
Крылов поднял бровь и посмотрел на него в упор.
— Отчего же правильно?
— Травниковы они прокляты.
Мякишев развёл руками, будто речь шла о вещи общеизвестной и досадной.
— Их эликсиры опасны. Люди жалуются, я эти жалобы своими глазами видел. Закроется лавка — горожане будут в безопасности. Разве не в этом ваша служба?
Крылов не ответил. Опустил взгляд в бокал и покачал его, глядя, как коньяк подступает к краю и откатывается обратно.
— Семён Карпович.
Мякишев сунул руку во внутренний карман сюртука и вытащил конверт. Толстый, плотно набитый, без единой надписи.
— Я ведь понимаю, как трудна ваша работа. Разъезды, проверки, бумажная волокита, и всё за казённое жалованье. Вот. Небольшая благодарность за… профессионализм.
Он наклонился и положил конверт на столик.
Крылов посмотрел на конверт. Потом поднял глаза на Мякишева.
— Сколько там?
— Тысяча рублей.
В комнате стало тихо. Часы на каминной полке отсчитали несколько секунд.
Крылов медленно допил коньяк, поставил пустой бокал рядом с конвертом и поднялся с кресла, одёрнув пиджак.
— Спасибо за угощение, господин Мякишев. Спокойной ночи.
Он развернулся и пошёл к лестнице, не ускоряя шага.
— Семён Карпович! — окликнул его Мякишев в спину. — Вы конверт забыли!
— Не забыл. — Крылов не обернулся и не остановился. — Я просто не беру взяток.
Он поднялся по лестнице, вошёл в свой номер и закрыл за собой дверь. Потом постоял немного, повернул ключ в замке и только после этого разделся.
Спал он в ту ночь плохо. Почти не спал. Лежал на спине поверх одеяла и смотрел в тёмный потолок.
Тысяча рублей. Годовое жалованье, а то и полтора.
Он предложил мне тысячу. Чтобы я завалил мальчишку на экзамене».
«Чтобы специально задавал сложные вопросы. Придирался. Не принял работу».
«Сволочь».
Крылов двадцать лет работал инспектором. Двадцать лет честно работал. И не собирался брать взятки.
И не собирался начинать.
Да, пусть, тысяча рублей это его две зарплаты за месяц. Но честь дороже.
Утром, когда Травников пришёл — раньше времени, бледный, но собранный — Крылов решил провести экзамен по всей строгости.
Не для того, чтобы завалить. Для того, чтобы проверить честно.
И мальчишка сдал.
Причём сдал блестяще.
Теорию он отвечал без единой ошибки — быстро, чётко, по порядку, будто читал с листа, которого перед ним не было. Знал больше, чем написано в учебнике. Приводил примеры, объяснял механизмы, ссылался на исследования, о которых Крылов сам слышал впервые.
Откуда у двадцатилетнего такие знания? Крылов записывал ответы и всё это время думал только об этом.
С практикой вышло ещё хуже. Или лучше — как посмотреть.
Мальчишка варил уверенно и профессионально. Ни одного лишнего движения, ни одной заминки. Дозировки выверял на весах, температуру держал ровно, объяснял каждый шаг раньше, чем его успевали спросить. Так работает не выпускник, так работает человек, который простоял у котла лет тридцать.
А потом Крылов попросил показать магию.
И увидел.
Мальчишка налил в колбу простой воды, бросил щепоть валерианы, обхватил стекло ладонями и закрыл глаза и через минуту эликсир засветился.
Слабое зелёное свечение это живая магия, вплетённая в самую структуру состава.
Господи. Это же настоящий мастер. Такие родятся раз в поколение, и последнего он видел мальчишкой, ещё при старике Травникове.
Лицензию Крылов выписал без колебаний. С высшей квалификацией.
Он заслужил.
…
Савелий Кузьмич Мякишев сидел в своём кабинете и раскуривал сигару.
План должен был сработать идеально. Просчётов он не допускал никогда.
Утром его люди должны были перехватить молодого Травникова на дороге к управе. Подстроить мелкую аварию, поругаться, потянуть время подольше. Пока разберутся, пока приедет городовой — мальчишка опоздает на экзамен. Лавку закроют на полгода, и на этом всё закончится.
Чисто и без крови. Как он умеет.
Савелий откинулся в кресле, выпустил дым в потолок и потянулся к бокалу.
Дверь распахнулась без стука.
В кабинет влетел Фёдор — красный, запыхавшийся, со сбитым набок галстуком.
— Дядя!
Савелий нахмурился и опустил бокал обратно на стол.
— Чего орёшь? Я пока не глухой.