Чужая земля

Глава 25. Память мёртвого мира

Утро. Трактир

— Я всё равно поеду! — Лена топнула ногой.

Она напрашивалась в поисковую группу, которая уже была укомплектована для выезда на БТР: Гермес, Фома Романович, Лиса, Борис и Тимоха, знавший местные реалии.

— Ладно-ладно. — Юра поднял руки. — Уговорили.

На него надавила и стоявшая рядом Лиса.

— Оставляете нас без медика.

— У тебя в лесу целый медблок с персоналом! — Лена уже забралась на броню и вещала оттуда.

БТР рыкнул и рванул по дороге. Тимоха тоже вылез на броню и работал навигатором, говоря Гермесу по рации, куда ехать. Ехали по тракту, и утренний лес вокруг просыпался после ночи. Елена вдохнула воздух и произнесла:

— Мы успели отвыкнуть от этого всего.

К ним присоединилась Лиса. Гермес разогнал БТР, насколько это было возможно. Вскоре лес закончился, и броня тормознула у границы резкого перехода от ярко-зелёной растительности к безжизненной серой, потрескавшейся пустыне. Её надвое делила полоса зелени.

— Куда дальше? — спросил у Тимохи Гермес.

— Прямо до башни, — ответил тот.

— Погоди. — Лиса спрыгнула с брони и постучала по стенке БТР. — Романыч, выходи.

Когда тот выбрался из десантного отсека, она спросила:

— Ты слышишь?

Фома постоял, явно прислушиваясь к чему-то, и наконец кивнул.

— Какое-то существо. Просит разрешения приблизиться к нам. — Он повернулся к лесу. — Ну давай, иди сюда.

Из леса выскочила гончая и гигантскими прыжками начала приближаться к БТР. Фома положил свою лапу на вскинутый арбалет Тимохи.

— Не надо, — тихо произнёс он.

Гончая остановилась метрах в двух от Романыча. Тот подошёл ближе и увидел ошейник из армейского ремня.

— Тэкс, и чьих же вы будете? — произнёс он, отстёгивая ремень и снимая его с шеи тёмной.

Поддев уголок видневшегося листка бумаги, Фома вытащил записку и начал читать.

— Плохо дело, — произнёс он спустя пару минут. — Наши воины попали в осаду. Животинка их. Когда успели обзавестись — непонятно.

— Так она и отличается от остальных, — ответила Лиса, разглядывая Кадехо.

— Хорош лясы точить, раз такое дело. Нужно на помощь ехать! — крикнул им Гермес из кабины мехвода. — Тимоха с Борисом — за пулемёт. Остальные пока в десантный отсек.

Броня быстро покатила в сторону города, приминая колёсами зелёную полосу.

— Ну что там? — спросил командир у Вольта, который дежурил возле окна, осматривая через оптику подходы к дому.

— Ждут они кого-то. Неспроста всё, — ответил тот. — Нужно посмотреть, что с другой стороны. Костя, сгоняешь? — попросил он меня.

Паук после отправки гончей сам не свой был. Сидел, уставившись в одну точку.

«Сколько он уже без сна?» — промелькнула мысль в голове.

Стародуб с Иловайским что-то тихо обсуждали, стоя у дверного проёма. Сварог подошёл к окну и пытался что-то там рассмотреть. Я кивнул Вольту и вышел в подъезд. Дверь в квартиру напротив была сделана из какого-то материала, неподвластного времени. Я потянул за ручку, и дверь открылась. В нос мне тут же ударил затхлый запах. Поморщившись и перехватив поудобнее автомат, я шагнул внутрь.

— Как же так! — причитала Евгения, которую мы с детства звали Женькой. — За что?

Она уткнулась мне в плечо. Слёзы текли на мой комок, а я не знал, что ей ответить. Дело такое — война. Её муж, мой корешок с детства и напарник, геройски погиб, прикрывая отход группы. Единственный раз, когда мы были не вместе на выходе, и вот так повернулось.

«Не нужно ей знать, что он тогда не жилец уже был. Тяжёлые ранения не оставляли Михе шансов. Никаких».

Я молча стоял, так и не зная, как успокоить Женьку, а мысли всё текли в голове.

«Был бы я с ним — ничего такого бы не случилось. Я бы вытащил Мишку любой ценой. Но так уж сложилось, что я уехал с фронта на две недели. Умер отец, и было необходимо помочь матушке с похоронами и немного успокоить её. Прошла неделя, когда мне позвонил комод — командир отделения — и сообщил о смерти Миши, попросив доставить тело супруге. Даже отпуск продлили ради этого».

— Мы тут это, — неловко сказал я. — С ребятами собрались. — Я протянул Евгении свёрток. — Возьми, в общем. Не бог весть какая помощь, но всё-таки.

Собрали ни много ни мало в районе полутора лямов. Евгения отмахнулась от свёртка.

— Я тебя понимаю, но возьми. Не вернёт Мишку, но это от чистого сердца. — Я снова попытался всунуть ей свёрток. — В конце концов, у вас сын родился. Ему нужно будет.

Женя наконец подняла голову и, шмыгая носом, сказала:

— Ты, пожалуйста, не уходи. Ты же крёстный. Останься, уволься. Пожалуйста.

Я растерялся и не нашёлся, что ответить. Лишь пожал плечами, а потом произнёс:

— Ты же знаешь. Я не могу.

Яркий свет больно ударил по глазам. Я проморгался и увидел над собой Вольта.

— Чем это ты меня? — В глазах от вспышки мелькали чёрные круги.

— Фонарём, — ответил напарник. — Ты ушёл — и тишина. По рации звали-звали — нет ответа. Забежал, а ты лежишь, глаза закатил, одни белки видно. Видения? — протараторил Вольт.

— Скорее воспоминания, — ответил я.

Взялся за протянутую руку и встал с пола.

— Ты как? Нормально? — спросил напарник, глядя мне в глаза, словно боясь, что я снова упаду.

— Да нормально, нормально. Пойдём лучше посмотрим, что там на той стороне.

Мы подошли к окну, тоже с пластиковой рамой, и начали осматривать двор. Картина была такая же. Существа явно взяли нас в осаду и выпускать не собирались. На этой стороне, где находился выход из подъезда, они соорудили баррикады из всевозможного хлама, натасканного, скорее всего, из квартир первого этажа. За баррикадами сидели арбалетчики.

— Да, на прорыв нам точно не получится пойти, — заметил Вольт. — Сразу стрелами нашпигуют.

Мы вернулись к группе и рассказали о результатах наблюдения.

— Дела наши скорбные, но бывало и хуже, — философски заметил командир. — А пока длится тихая осада, предлагаю перекусить.

При слове «перекусить» в дверь молнией влетела гончая и напала на Паука. Мы вскинули автоматы и увидели, что орденца не рвут на куски: гончая, стоя на груди опрокинутого навзничь воина, облизывала его лицо.

— Счастливее его я за последнее время никого не встречал, — сказал Сварог, опуская автомат.

Паук лучился от счастья и трепал Кадехо по голове.

— Ну всё, всё, задавил насмерть, — улыбаясь, разговаривал он с гончей. — Слезь.