Страница 81 из 85
Он не знал, почему. Не знал, откуда. Но он увидел его. Своего брата. Мёртвого. Того, кого он не спас. Того, кого он убил — своим бездействием, своей трусостью, своей слабостью. Ленни, который лежал на полу. Ленни, который смотрел на него. Ленни, который ждал, что он спасёт. И он — не спас.
И вспомнил, как на него смотрел Райн и его слова, что он не лучше. И как заставил этим убить себя Хьюи.
Лом дрожал в его руке. Он смотрел на Хоумлендера — на его лицо, на его кровь, на его слабость, — и видел не монстра. Не бога. Не врага. Он видел человека. Сломанного. Разбитого. Жалкого. Который лежит на земле и ждёт. Ждёт смерти. Ждёт конца. Как Ленни. Как все. Как всегда.
— Ну же, — сказал он. Голос — хриплый. Слабый. — Ну же, Билл. Давай. Один удар. Всего один. Ты ждал этого. Всю свою ёбаную жизнь. Давай. Ударь. Закончи это.
Но он не мог.
Рука не опускалась. Лом висел в воздухе. Он смотрел на Хоумлендера — и не мог. Что-то держало его. Что-то старое. Что-то, что он ненавидел в себе больше всего. Что-то, что делало его — не мясником. А человеком. Который однажды уже не спас. И не хотел повторять.
Он стоял. Смотрел. И — не мог.
Селина не могла больше ждать.
Она стояла за Разломом. Смотрела в чёрную дыру. Час. Два. Три. Он не выходил. Не возвращался. Она чувствовала — что-то не так. Что-то случилось.
Она не сказала отряду. Просто пошла. Одна. В Разлом. В мир демонов.
Она бежала. Не шла — бежала. По пустоши. По пеплу. Мимо руин. Мимо того, что осталось от замка. К выходу. К нему.
Она увидела их издалека.
Хоумлендер — на земле. Сломанный. Избитый. Кровь — на нём. На пепле. Везде. А над ним — человек. С ломом. Занесённым для удара. Замершим в воздухе. Но — занесённым.
Она закричала.
Не словами — просто закричала. Дико. Яростно. Как кричит палладин, когда видит, что тьма побеждает. Когда видит, что зло торжествует. Когда видит, что тот, кого она любит, — умирает.
Бутчер обернулся.
Слишком поздно.
Она ударила его Аурой. Всем, что было. Всей своей силой. Всей своей яростью. Всей своей любовью. Свет вспыхнул — яркий, белый, святой. Удар — как молот. Как таран. Как гнев богов.
Бутчера отбросило.
Он пролетел десять шагов. Двадцать. Врезался в обломок стены. Хруст — его собственных костей. Он упал. На землю. Камнем. Не двигался.
Селина не остановилась.
Она бросилась к нему. С мечом. С Аурой. С яростью. Она ударила снова. По руке — той, которой он держал лом. Хруст. Лом выпал. Покатился. Она ударила по ноге. По колену. Хруст. Она ударила по рёбрам. По плечу. По челюсти. Она била. И била. И била. Как палладин. Как воин. Как женщина, которая защищает того, кого любит.
Бутчер не сопротивлялся. Не мог. Он был бездарным. Обычным человеком. С ломом. Без Ауры. Без силы. Без ничего. Против неё — палладина. А-ранга. Воина. Его опыт — его годы охоты — не значили ничего. Ничего против Ауры. Ничего против света. Ничего против неё.
Она остановилась. Только когда он перестал двигаться. Только когда он затих. Только когда кровь — его кровь — потекла по пеплу.
Она стояла над ним. Тяжело дышала. Меч — в руке. Аура — ещё горела. Свет — ещё был. Она смотрела на него. На его сломанное тело. На его кровь. На его слабость.
— Ты… — прошептала она. — Ты не тронешь его. Никогда. Слышишь? Никогда.
Бутчер не отвечал. Он лежал. Без сознания. Или — без жизни. Она не знала. Ей было плевать.
Она развернулась. Бросилась к Хоумлендеру. Упала на колени. Подняла его голову. Посмотрела на его лицо. На его раны. На его слабость.
— Даниэль, — прошептала она. — Даниэль. Ты меня слышишь?
Он не отвечал. Глаза закрыты. Дыхание — поверхностное. Пульс — слабый. Но — живой.
Она обняла его. Крепко. Отчаянно. Слёзы — текли по щекам. Она не вытирала.
— Я здесь, — шептала она. — Я здесь. Я с тобой. Я не оставлю тебя. Никогда.
Она подняла его. Легко. Как пушинку. Он — не бог. Он — просто человек. Слабый. Избитый. Пустой. Но — её. Её человек.
Она понесла его к выходу. К Разлому. К свету. К жизни.
Она не оглянулась. Не посмотрела на Бутчера. Не проверила — жив ли он. Ей было плевать. Он не заслуживал даже её взгляда. Он был — ничто. Мусор. Тварь, которая посмела тронуть её человека. И она — палладин — сделала то, что делают с мусором. Убрала его. С дороги.
Она вышла из Разлома. В мир людей. Ночь. Холод. Тишина.
Бутчер лежал на пепле.
Долго. Очень долго. Тело — сломанное. Руки — вывернутые. Ноги — раздробленные. Лицо — в крови. Он не двигался. Не дышал? Нет. Дышал. Еле-еле. Хрипло. С трудом.
Он открыл глаза.
Долго смотрел в чёрное небо. На багровые облака. На пустоту. А потом — усмехнулся. Криво. Кровь на губах. Больно. Но он усмехнулся.
Ну и дела. Она меня отделала. Как мальчишку. Как щенка. Как кусок дерьма. Палладин. С Аурой. А он — просто человек. С ломом. Который даже не успел даже ударить.
Он попытался встать. Не смог. Тело не слушалось. Руки не двигались. Ноги — тоже. Он лежал. Как мешок с костями. Как мусор. Как ничто.
Он смотрел в небо. Долго. Молча.
— Ну ничего, — сказал он тихо. — Ничего. Я встану. Я всегда встаю. Всегда.
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.
Он вернётся. Он всегда возвращался.
Деревня была маленькой.
Три дома. Колодец. Церковь без креста. Никто не знал, как она называется. Никто не спрашивал.
Селина принесла его в один из домов. Старуха — хозяйка — посмотрела на них. Ничего не сказала. Просто кивнула. Показала на кровать. Ушла.
Селина положила его на кровать. Села рядом. Взяла его руку. Сжала. Крепко.
Она смотрела на него. Долго. Молча. Он спал. Или не спал — она не знала. Дыхание ровное. Пульс — слабый, но стабильный. Он выживет. Он всегда выживал.
Она наклонилась. Поцеловала его в лоб. Медленно. Нежно.
— Я здесь, — прошептала она. — Я здесь. Я с тобой. Я не оставлю тебя. Никогда.
Она закрыла глаза. Выдохнула.
Ночь была долгой.