Страница 8 из 85
Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Больно. По-настоящему больно. Это тело всегда отзывалось на боль. Хрупкое. Человеческое.
«Но это только начало. Это только первые семнадцать минут. Дальше будет больше. Гораздо больше. Я буду копить. Медленно. Тихо. Пока банк не станет достаточно большим.»
Он разжал кулаки. Выдохнул. Медленно. Считая до десяти.
«Терпение. Я умею ждать.»
Но была одна вещь, которую он ждать не мог. Одна вещь, которая не становилась легче со временем, а, наоборот, точила его изнутри, как ржавчина точит железо.
Семья.
Поместье герцога Ортвина располагалось в долине, окружённой невысокими холмами, в сердце королевства Велленор. Хоумлендер узнал об этом мире больше, чем ему хотелось бы, — из чужих воспоминаний, из обрывков разговоров, из книг, которые он читал по ночам при свече.
Королевство Велленор было старым. Очень старым. Оно пережило три династии, две войны с соседним Кайрном и одну — с северными кланами Гримхольда. Сейчас правил король Аэдран III — немолодой, осторожный, больше озабоченный тем, чтобы удержать трон, чем тем, чтобы расширить границы. Велленор был не самым сильным королевством на континенте, но и не самым слабым. Держался за счёт Ауры. За счёт тех, кто ею владел.
Аура. Энергия. Сила, что течёт в крови. В этом мире она решала всё.
Хоумлендер узнал это быстро. Слишком быстро. В этом мире не было супергероев, не было «Семёрки», не было камер и рейтингов. Но было то же самое. Сила определяла место человека. Аура делала тебя кем-то. Без неё ты был никем.
Это знание жгло его изнутри. Каждый раз, когда он смотрел на свои руки, он вспоминал, что его прежняя сила — та, что делала его богом, — была не где-то там, не в этом мире. Она была в его родном мире. И он не мог её вернуть. Только копить секунды. Жалкие секунды.
«Я, который одним взглядом мог разрезать человека пополам, теперь считаю минуты. Минуты, которые я выторговываю у мира за спасённых кошек.»
Он ненавидел это. Ненавидел каждую секунду этого унижения.
Но ещё больше он ненавидел семью.
Герцог Ортвин, его отец, был человеком, которого Хоумлендер узнал бы в любой жизни. Высокий, седой, с прямой спиной и холодными серыми глазами. Он никогда не повышал голоса — ему это было не нужно. Одно его слово, один взгляд могли заставить слугу замереть на месте. Он был не жестоким — он был безразличным. И это было хуже.
Герцог владел землями от восточных холмов до реки Вейл. Восемь деревень, три города, четыре сотни воинов, две тысячи крестьян. Его слово было законом для всех, кто жил на этих землях. Он платил налоги королю, но в остальном был сам себе господин.
Аура герцога была сильной. Очень сильной. Хоумлендер видел однажды, как отец — ещё до того, как он занял это тело, — во время охоты одним ударом меча рассек ствол дерева толщиной в руку человека. Лезвие вспыхнуло голубым светом, и дерево упало. Слуги потом говорили об этом неделю. Герцог не сказал ни слова.
Мать, герцогиня Элирия, была другой. Тихая. Бледная. С потухшими глазами. Она почти не выходила из своих покоев, почти не разговаривала. Когда-то она, должно быть, была красивой — Хоумлендер видел старый портрет в галерее, — но теперь от той красоты осталась только тень. Она не владела Аурой. И это, как понял Хоумлендер, было её проклятием. Она вышла замуж за герцога из-за денег и положения, но так и не смогла дать ему то, что он хотел больше всего: сильных детей.
Она дала ему двоих. И один из них был ошибкой.
Младший брат, Каэл, был всем, чем Хоумлендер не был.
Семнадцать лет. Широкие плечи, светлые волосы, перехваченные кожаным ремнём, уверенная осанка. Аура проявилась у него в шесть лет — рано, очень рано. К двенадцати он уже владел мечом лучше большинства взрослых воинов. К пятнадцати — мог усиливать клинок так, что лезвие рассекало камень. Сейчас, в семнадцать, он был почти готов принять наследство. Отец уже начал вводить его в дела поместья. Учил управлять. Учил командовать.
Каэл был идеальным сыном. И он знал это.
Он не был злым. Хоумлендер понял это быстро. Каэл не издевался над братом открыто, не бил его, не унижал при всех. Он просто не замечал его. Как не замечают мебель, которая стоит в углу. Как не замечают старую, бесполезную вещь, которую давно пора выбросить, но всё как-то руки не доходят.
И это было хуже любой открытой жестокости.
Слуги, впрочем, были другими. Они не могли позволить себе игнорировать старшего сына — он всё-таки был наследником, пусть и формальным. Но они и не уважали его. За глаза — Хоумлендер слышал это не раз, проходя мимо кухни или конюшни, — его называли «пустым». Не «старшим сыном», не «милордом», а просто «пустым». Как будто он был не человеком, а сосудом, который так и не наполнили.
Он запоминал. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждую усмешку.
«Вы смеётесь надо мной. Вы думаете, что я — ничто. Пусть. Пока. Я запомню. Всех. Каждого.»
Семья заметила его «добрые дела» быстро. И их реакция была именно такой, как он ожидал.
Отец — безразличие. Он не сказал ни слова ни одобрения, ни осуждения. Только однажды, за обедом, когда слуга упомянул, что «молодой господин снова помог деревне», герцог поднял глаза от тарелки, посмотрел на Хоумлендера долго, изучающе — и снова опустил взгляд. Ни слова. Ни жеста. Как будто это не имело значения. Как будто это не могло иметь значения.
Мать — что-то другое. Она смотрела на него иногда — украдкой, когда думала, что он не видит. В её глазах было что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Надежда? Страх? Он не мог понять. Она ничего не говорила. Но иногда, когда он проходил мимо её покоев, дверь приоткрывалась на секунду, и он чувствовал на себе её взгляд. Тяжёлый. Полный чего-то, что она не могла выразить словами.
Брат — презрение. Открытое. Но с новым оттенком.
Это случилось за ужином. Через неделю после истории с детьми Илвы.
Большой зал был освещён свечами, длинный дубовый стол накрыт к ужину. Герцог сидел во главе, как всегда. Мать — слева, бледная, молчаливая. Каэл — справа, с мечом на поясе, даже за столом. Хоумлендер — на дальнем конце, как всегда.