Страница 53 из 85
Особое условие: на фронте доступ к заданиям увеличен. Масштаб возможностей — максимальный.
Причина: массовая гибель людей. Предотвращение геноцида.
Хоумлендер смотрел на текст. Долго.
«Вот оно. Вот подтверждение. Система хочет, чтобы я шёл. Система знает, что там — больше возможностей. Больше боли. Больше отчаяния. Больше спасённых. Больше часов. Сотни часов. Может, тысячи. На войне — всё по-другому. На войне — я могу стать по-настоящему сильным. По-настоящему.»
Он поднял глаза. Посмотрел на отца. Потом на Селину. Потом снова на отца.
— Да, — сказал он. — Я иду.
Дальше — сборы.
Отец не терял времени. Через час после указа гонцы уже скакали по всем деревням и гарнизонам дома Ортвинов. Через два — начали приходить первые отряды. Гвардейцы в тёмных доспехах. Ополченцы в кожаных куртках, с топорами и вилами. Наёмники — кто с мечом, кто с луком, кто с чем придётся. Люди шли со всех сторон. Молодые. Старые. Испуганные. Злые. Решительные. Разные.
Хоумлендер смотрел на них из окна. Молча. Считал.
«Десять тысяч. Десять тысяч человек. Каждый — чья-то жизнь. Чья-то семья. Чья-то история. Каждый — потенциальный час. Потенциальная секунда. Потенциальная сила. Я спасу их. Не всех — не смогу. Но многих. И каждый спасённый — это время. Время, которое я коплю. Время, которое я не трачу. Время, которое делает меня сильнее.»
Он отошёл от окна. Посмотрел на Селину. Она собирала сумку. Медленно. Аккуратно. Проверяла каждый шов. Каждый ремень. Каждое лезвие. Палладинская привычка: оружие — это жизнь. Она не оставляла ничего на волю случая.
— Ты уверена? — спросил он.
Она подняла глаза. Посмотрела на него.
— В чём?
— В том, что хочешь идти. Это… это война. Настоящая. Не подземелье. Не разбойники. Демоны. Ты можешь… — он помолчал, — ты можешь не вернуться.
Она смотрела на него. Долго. Молча. А потом — улыбнулась. Слабо. Но искренне.
— Я — палладин, — сказала она. — Я знала, что могу не вернуться, когда принимала обет. Я знала это каждый день, когда выходила на бой. Я знала это в подземелье. И я знаю это сейчас.
Она подошла ближе. Остановилась в шаге от него.
— Но я не боюсь. Потому что я не одна. Ты идёшь со мной.
Хоумлендер смотрел на неё. Молча.
«Она думает, что я иду ради неё. Что я — её защита. Что я — тот, кто спасёт её. Она ошибается. Я иду ради часов. Ради силы. Ради возможности. Но… почему-то, когда она говорит это, что-то внутри сжимается. Что-то, что не хочет, чтобы она ошиблась. Что-то, что хочет быть тем, кем она меня считает.»
— Да, — сказал он. — Иду.
Она кивнула. Улыбнулась. Вернулась к сумке.
Он смотрел на неё. Долго. А потом — вышел.
Он нашёл Каэла в галерее.
Тот стоял у окна. Один. Смотрел во двор. На солдат. На отряды, которые прибывали один за другим. На людей, которые шли на войну. Без него.
Хоумлендер остановился в дверях. Посмотрел. Молча.
«Он остаётся. Отец оставил его. Кто-то должен держать дом. Кто-то должен вести дела. Кто-то должен быть наследником. И это — он. Идеальный сын. Сильный. Талантливый. Будущий. И он остаётся здесь. Смотреть. Ждать. Бояться.»
Он подошёл. Встал рядом. Посмотрел в окно. На то же, что и брат.
— Ты хотел пойти, — сказал он. Не вопрос.
Каэл вздрогнул. Посмотрел на него. В его глазах — страх. Тот самый. Привычный. Но под ним — что-то ещё. Что-то, чего Хоумлендер не ожидал. Обида. Горечь. Злость.
— Какая разница, — сказал Каэл. Голос ровный, но в нём дрожала что-то. — Отец решил. Я остаюсь.
— Ты не согласен с ним.
— А ты? — Каэл посмотрел на него. Прямо. Впервые за всё время — прямо. — Ты согласен? Ты думаешь, что я должен остаться? Сидеть здесь, пока ты идёшь на войну? Пока ты сражаешься? Пока ты становишься героем?
Он замолчал. Сжал кулаки.
— Я — не слабый, — сказал он тихо. — Я — не бездарь. У меня есть Аура. У меня есть меч. Я могу сражаться. Я могу убивать. Я могу быть там. Но отец… — он запнулся, — отец оставляет меня. Как ребёнка. Как того, кого нужно беречь. Потому что он думает, что я не справлюсь. Потому что он думает, что я — не ты.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
«Он боится. Но не только меня. Он боится, что его считают слабым. Что его считают недостаточно хорошим. Что его считают вторым. Он хочет быть первым. Он хочет быть мной. Или тем, кем он меня считает. Он не знает. Не знает, кто я. Не знает, что я — не тот, кем он хочет быть. Он не знает, что быть мной — это проклятие.»
— Ты остаёшься, потому что ты нужен здесь, — сказал он. — Кто-то должен держать дом. Кто-то должен вести дела. Кто-то должен быть наследником. Это — не наказание. Это — долг.
Каэл посмотрел на него. Долго. Молча. А потом — что-то в его лице сломалось. Он отвернулся. Посмотрел в окно.
— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Ты никогда не понимал.
Хоумлендер смотрел на его спину. Молча.
«Он прав. Я не понимаю. Я не понимаю, каково это — быть вторым. Каково это — быть тем, кого берегут. Каково это — хотеть быть первым и знать, что никогда им не станешь. Я не понимаю, потому что я всегда был первым. Или — я всегда думал, что я первый. А он… он всегда был вторым. После меня. После того, кем он меня считал.»
— Может быть, — сказал он. — Но я знаю одно. Война — это не слава. Это смерть. И если ты остаёшься — это не значит, что ты слабый. Это значит, что ты — тот, кому доверяют. Тот, на кого полагаются. Это… это тоже сила.
Каэл не ответил. Стоял. Смотрел в окно.
Хоумлендер постоял ещё немного. Потом — ушёл.
Вечером он вышел к солдатам.
Лагерь стоял за стенами поместья — на полях, которые обычно пустовали. Десять тысяч человек. Палатки. Костры. Лошади. Оружие. Дым. Гул. Страх.
Он вышел на помост — невысокий, сколоченный из досок, — и остановился. Рядом с отцом. Чуть позади. Как подобает сыну.
Отец говорил первым.