Страница 47 из 85
Слуги — все, кто был во дворе, — двинулись к нему. Не толпой. Не гурьбой. Просто шагнули ближе. Кто-то улыбался. Кто-то плакал. Кто-то просто смотрел — широко раскрытыми глазами, как на чудо. Конюх — молодой парень, которого Хоумлендер когда-то спас от падения с крыши, — подошёл и поклонился. Низко. До земли.
— Милорд, — сказал он. — Мы… мы слышали. О вас. О том, что вы сделали. В Вейлгарде. О подземелье. О монстрах. Мы… — он запнулся. — Мы гордимся вами. Все.
Хоумлендер смотрел на него. На его лицо. На его глаза. На то, как он стоял — согнувшись, не смея выпрямиться.
«Гордитесь. Вы гордитесь мной. Вы — слуги, которых я не помню по именам. Вы — люди, которые шептались за моей спиной. Вы — те, кто называл меня пустым. И теперь вы гордитесь. Потому что я стал кем-то. Потому что я — герой. Потому что я — тот, о ком говорят.»
Он положил руку на плечо парня. Мягко. По-отечески.
— Встань, — сказал он. — Не нужно кланяться. Я — не бог. Я — просто человек.
Парень выпрямился. Смотрел на него. Слёзы текли по щекам. Он не вытирал их.
— Для нас вы — больше, чем человек, — сказал он тихо.
Хоумлендер кивнул. Медленно. Отвёл руку. Посмотрел на остальных. На всех, кто стоял во дворе. На всех, кто смотрел на него. На всех, кто ждал.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Благоговение. Обожание. Любовь. Они смотрят на меня, как на спасителя. Как на героя. Как на того, кем я притворяюсь. И это… это приятно. Это очень приятно. Даже здесь. Даже в этом доме. Даже среди этих людей.»
Он поднял руку. Жест — спокойный, сдержанный. Как будто говорил: «Тише. Не нужно. Я просто сделал то, что должен».
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо вам всем. Я… я не ожидал. Но я рад. Рад, что вы… — он помолчал, — что вы меня не забыли.
Тишина.
А потом — кто-то всхлипнул. Кто-то зааплодировал. Кто-то просто улыбнулся — широко, искренне, как улыбаются люди, которые увидели что-то хорошее в мире, где хорошего мало.
Хоумлендер стоял. Смотрел. Улыбался. Кивал.
«Запомните это. Все. Запомните, как вы смотрите на меня. Запомните, как вы рады. Потому что скоро… скоро всё изменится. Но пока — пока я позволю вам любить меня.»
Он обернулся. Посмотрел на Селину. Она стояла рядом. Молча. Смотрела на слуг. На их лица. На их слёзы. И что-то в её глазах было другое. Что-то, чего он не мог назвать. Может, удивление. Может, понимание. Может, что-то ещё.
Он взял её за руку. Легко. Естественно. Как будто делал это всегда.
— Пойдём, — сказал он тихо. — Я представлю тебя.
Она кивнула. Молча.
Он повёл её к главному входу. К дверям, которые он не открывал четыре месяца. К дому, который он покинул ночью, как вор. К месту, которое он ненавидел всей душой.
«Я вернулся. Не как сын. Не как наследник. Не как ошибка. Я вернулся как хозяин. Как тот, кто здесь главный. Потому что я и есть главный. Потому что я — Хоумлендер. Потому что я — бог. И этот дом… этот дом скоро узнает, что это значит.»
Он открыл дверь. Вошёл.
Внутри было темно.
Тот же тёмный камень. Те же высокие потолки. Те же факелы в железных держателях — правда, зажжённые, потому что уже вечерело. Тот же запах — воск, пыль, старое дерево. Дом пах так же, как четыре месяца назад. Как год назад. Как всегда.
Хоумлендер остановился в прихожей. Посмотрел. Медленно. Всё. Каждый угол. Каждую деталь. Он помнил это. Всё помнил. И ничего не изменилось.
«Дом. Тот самый дом. Где меня били. Где меня унижали. Где меня считали пустым. Где брат улыбался мне в лицо, а за спиной смеялся. Где отец смотрел на меня как на ошибку. Где мать отводила глаза. Где слуги шептались. Здесь. Всё здесь. Ничего не изменилось.»
Он чувствовал, как что-то поднимается из глубины. Ярость. Старая, холодная, знакомая. Та, которую он носил в себе всю жизнь. Та, которую сдерживал улыбкой. Та, которая рвалась наружу.
«Спокойно. Спокойно. Не сейчас. Не здесь. Пока — маска. Пока — игра. Потом — всё остальное.»
Он выдохнул. Медленно. Считая до десяти. Как учили в «Воут». Как он всегда делал, когда был близок к срыву.
Он обернулся. Посмотрел на Селину. Она стояла рядом. Смотрела на него. Внимательно.
— Ты в порядке? — спросила она тихо.
Он улыбнулся. Мягко. Тепло.
— Да, — сказал он. — Просто… просто давно здесь не был.
Она кивнула. Медленно. Не поверила. Но не стала настаивать.
Они пошли дальше. По коридору. Мимо закрытых дверей. Мимо галереи портретов — предки, все на одно лицо, все с холодными глазами. Мимо лестницы на второй этаж. К большому залу.
Двери большого зала были закрыты.
Хоумлендер остановился перед ними. Посмотрел. Долго. Молча.
«За этими дверями. Отец. Мать. Каэл. Все они. Все там. Ждут. Готовятся. Думают, что сказать. Думают, как меня встретить. Сломленного. Просящего. Готового на всё. Они не знают. Не знают, кого они увидят. Не знают, кто я теперь.»
Он положил руку на дверь. Толкнул. Она открылась.
Большой зал был таким же, как в его памяти.
Высокие потолки с тёмными балками. Длинный дубовый стол, накрытый к ужину — хотя никто не ел. Свечи в канделябрах. Огонь в камине — большой, жаркий, дающий больше теней, чем света.
За столом сидели трое.
Отец. Во главе. Прямой, как всегда. Седой. С холодными серыми глазами. В тёмном камзоле, без украшений. Он не встал, когда двери открылись. Только поднял голову. Посмотрел. Долго. Молча.
Мать. Слева. Бледная. Тихая. С потухшими глазами и руками, сложенными на коленях. Она вздрогнула, когда двери открылись. Посмотрела на него. И — что-то в её лице изменилось. Что-то, чего он не мог назвать. Страх? Надежда? Что-то среднее?
Каэл. Справа. С перевязанным плечом — всё ещё. С лицом, которое побелело, как только он увидел брата. Рука Каэла дёрнулась — рефлекторно, к поясу, где раньше был меч. Но меча не было. Его расплавили. Он сам его расплавил. И Каэл это помнил. Он видел это в его глазах. Ужас. Тот самый ужас. Тот самый животный страх.
Хоумлендер остановился в дверях. Посмотрел на них. На всех троих. Медленно. Спокойно.