Страница 42 из 85
Глава 12. Письмо из дома
Гонец прибыл на рассвете.
Хоумлендер не спал — он почти никогда не спал теперь, после той поляны, после имени, произнесённого вслух. Он лежал в темноте, слушал, как скрипят половицами старый гильдейский дом, и считал. Не секунды силы — их он знал точно, до последней цифры. Он считал другое. Дни. Сколько дней у него осталось до того, как Бутчер найдёт его. Сколько дней до того, как всё начнётся.
Стук в дверь он услышал сразу. Резкий. Деловой. Не Селина — она стучала иначе, тише, с паузами, будто всегда боялась помешать. Этот стучал так, как стучат люди, привыкшие, что им обязаны открывать.
Хоумлендер встал. Оделся — быстро, без суеты. Посмотрел на меч, лежащий у кровати. Не взял. Пока не взял. Открыл дверь.
На пороге стоял мальчишка. Лет пятнадцати, в дорожной одежде, с нашивкой на плече — герб Ортвинов. Серебряный волк на чёрном поле. Он тяжело дышал — видимо, гнал всю ночь. В руке — свёрнутый лист пергамента, перевязанный шнурком с той же печатью.
— Милорд Даниэль? — спросил он. Голос срывался от усталости.
Хоумлендер смотрел на него. Долго. Молча.
«Ортвины. Отец. Он нашёл меня. Быстро. Слишком быстро.»
— Да, — сказал он. — Это я.
Мальчишка протянул пергамент. Хоумлендер взял. Не разворачивая, посмотрел на печать. Целая. Не вскрытая. Значит, это не приказ, не угроза — это письмо. Личное. Отец хотел, чтобы он прочитал сам. Один.
— Жди внизу, — сказал Хоумлендер. — Я дам ответ.
Мальчишка кивнул и исчез. Хоумлендер закрыл дверь. Развернул пергамент.
Почерк отца он узнал сразу. Ровный, острый, без единой лишней черты. Так пишут люди, которые никогда не сомневаются в том, что говорят.
«Даниэль.
До меня дошли вести. Ты жив. Ты в Вейлгарде. Ты называешь себя авантюристом и, если верить слухам, стал героем.
Я не верю слухам. Я верю глазам. Приезжай. Через три дня. Я хочу увидеть тебя.
Не заставляй меня посылать людей дважды.
Ортвин.»
Хоумлендер прочитал. Потом ещё раз. Потом — третий. Медленно. Смакуя каждое слово.
«Приезжай. Через три дня. Я хочу увидеть тебя.»
Он опустил пергамент. Посмотрел в стену. Долго.
«Он зовёт. Не приказывает — зовёт. Хитро. Приказ я мог бы проигнорировать. Приказ — это вызов. А зов — это долг. Сын должен прийти, когда отец зовёт. Если не придёт — значит, он трус. Или предатель. Или и то и другое. И тогда отец придёт сам. С людьми. С солдатами. И всё, что я построил здесь, рухнет.»
Он сел на кровать. Посмотрел на экран.
Общий запас времени: 6 часов 12 минут 44 секунды.
«Шесть часов. Против отца — хватит ли? Он не Бутчер. Он — герцог. У него солдаты. У него Аура. У него власть. Если он придёт сюда — он не будет ломать меня. Он будет ломать всё вокруг. Город. Гильдию. Селину. Всех, кто встал на мою сторону.»
Он сжал пергамент в кулаке. Потом — разжал. Разгладил. Аккуратно. Нельзя мять. Нельзя показывать, что это его задело.
«Значит, придётся идти. Придётся вернуться. Туда, откуда я ушёл. В дом, где меня считали пустым. В дом, где брат обмочился от страха, глядя мне в глаза. В дом, где отец сказал, что я — ошибка. Придётся смотреть им в лицо. Всем. И играть. Играть идеального сына. Играть героя. Играть того, кем они хотят меня видеть. Пока.»
Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел вниз. Улица просыпалась. Торговцы открывали лавки. Дети бежали в школу. Обычная жизнь. Обычный город.
«Я не хочу идти один. Если я пойду один — я могу сорваться. Могу сделать что-то, что нельзя будет исправить. Мне нужен кто-то рядом. Кто-то, кто будет смотреть на меня. Кто-то, перед кем я буду держать маску.»
Он подумал о Селине.
«Она. Она — идеально. Она верит в меня. Она видит во мне героя. Перед ней я не могу быть собой. Перед ней я должен быть хорошим. И она… она не даст мне сорваться. Своим присутствием. Своей верой. Своими глазами.»
Он усмехнулся. Тихо. Горько.
«Но есть проблема. Я соврал ей. Соврал всем. Сказал, что я — обычный скиталец. Никто. Просто человек с востока. Она поверила. Они все поверили. Но если я приведу её в дом герцога — она увидит. Услышит. Поймёт. Слуги. Стены. Имя. Всё это скажет ей — я не тот, кем представился. И тогда… тогда она начнёт задавать вопросы. А вопросы — это опасно.»
Он замер. Долго. Смотрел в окно.
«Значит, нужно сказать ей. Не всю правду — но часть. Достаточно, чтобы она не удивилась. Чтобы она думала, что я просто… скрывал своё происхождение. Что я — сын герцога, который ушёл из дома. Что я не хотел говорить об этом. Что мне стыдно. Что мне больно. Что я… раскаиваюсь.»
Он усмехнулся снова. На этот раз — холодно.
«Раскаяние. Я умею играть раскаяние. Я играл его сотни раз. Перед камерами. Перед советом директоров. Перед толпой. Перед Старлайт. Я умею делать так, чтобы люди верили, что мне жаль. Что я изменился. Что я — не тот, кем был. Это… это моя лучшая роль.»
Он отошёл от окна. Поправил одежду. Посмотрел на своё отражение — в мутном стекле, искажённое, тёмное.
«Ты справишься. Ты всегда справлялся. Ты — Хоумлендер. Ты — бог. И боги умеют играть.»
Он вышел из комнаты.
Селину он нашёл в зале. Она сидела за столом одна, перед ней стояла чашка с чем-то горячим — трава, скорее всего, потому что она не пила ничего крепкого с того дня, как они вышли из подземелья. Смотрела в стену. Не ела. Не пила. Просто сидела.
Он подошёл. Сел напротив. Молча.
Она подняла глаза. Посмотрела на него. Долго. Без улыбки.
— Что-то случилось, — сказала она. Не вопрос.
Хоумлендер положил пергамент на стол. Развернул. Подтолкнул к ней.
Она прочитала. Медленно. Потом — ещё раз. Потом подняла глаза.
— Твой отец, — сказала она. — Герцог Ортвин.
— Да.
— Он зовёт тебя домой.
— Да.
Она помолчала. Посмотрела на пергамент. Потом на него.
— Ты не хочешь идти.
Он посмотрел на неё. Молча. Долго.
«Она видит. Она всегда видит. Это опасно. Но сейчас — полезно.»